– Главное – научить Гулю и Таню трудиться, – повторяли вслед за матерями и Алка с Иркой, и каждая считала, что уже знает, как должна сложиться жизнь ее дочери.
– Ал, ты спишь? – Виктор оставил надежду уснуть. Всю неделю встаешь через силу, мечтая выспаться в выходные, а по воскресеньям уже в семь сна ни в одном глазу. – Спишь, да?
За сервантом, перегораживающим комнату, стояла выразительная тишина. Виктор шумно вздохнул: «Ну ладно, спи…»
Раньше за сервантом стояли две кровати, создавая облик супружеской спальни, правда, спали там Алка с дочерью. По другую сторону серванта в гостиной с обеденным столом, пианино, книжным шкафом, журнальным столиком и креслами спал на угловом зеленом диване Виктор. Так сложилось еще четырнадцать лет назад, когда семья Котовых переехала на Болотниковскую улицу из квартиры в доме с зеркальным вестибюлем. Недавно Виктор купил тестю с тещей кооперативную квартиру у метро «Беляево», дочь переехала в их бывшую комнату, за сервантом спала лишь жена.
Послушав выразительную тишину на половине жены еще пару минут, Виктор так же шумно нашарил на полу шлепанцы и направился к входной двери. Оставив ее распахнутой, спустился к почтовым ящиком, погромыхал замком. Вернулся на диван, развернул газету, пошуршал страницами, снова вздохнул…
– Ал, ты спишь?
– Витя, как я могу спать, если ты тапочками шваркаешь, ключами гремишь и шуршишь газетой?! – раздался из-за серванта голос жены.
– Тогда давай деньги, мне на рынок пора.
Отправив мужа на Москворецкий рынок, Алка пошла на кухню чистить картошку. Гулю надо покормить и усадить заниматься.
Уже два года Гуля истово занималась с репетиторами из университета – по математике и бестолковому предмету географии – по нему на экзамене можно завалить любого. Год назад добавился репетитор по истории. Без репетиторов, членов приемной комиссии, истощавших бюджет Котовых, было не обойтись: конкурс на экономфаке МГУ был двадцать два человека на место. Школьникам выделяли шестьдесят мест из трехсот, остальные – тем, кто из армии или с рабфака. Все выходные Гуля занималась, мать готовила или слушала ее пересказы выученного, отец ходил на цыпочках, а по вечерам, как завелось в семье, гладил дочке школьную форму. Жизнь семьи была подчинена поступлению дочери в университет. За этим барьером открывался иной мир, о котором раньше мечтала Алка. Теперь он предназначался ее дочери. Никакой осечки, только победа.
Год назад, пошептавшись с мужем и ничего не сказав отцу, Алка отправилась в ЗАГС менять отчество. Получив новые документы, поставила родителей перед фактом, что из «Наталии Соломоновны» она превратилась в «Наталию Семеновну».
– Алочка, как же? – растерянно спрашивала Катя. – Ты подумала, какая это боль для отца?
– Ах, мам… – Алка с досадой подумала, что никакая это для отца не боль, укол самолюбию – да, но не боль. Всю жизнь сидел пригнувшись, не высовываясь, считая, что ему, еврею, ничего иного не дано. Всю жизнь был занят только собой. Ну и Катенькой, в той мере, в какой та составляла часть его удобств. – Ты хочешь, чтобы Гуля поступила в университет? Для чего мы возили ее в спецшколу, снимали дачу на Николиной горе, брали англичанку, теперь репетиторов?
– По-моему, ты никогда не стеснялась быть еврейкой. В свое время ты гордилась этим, разве я не права?
«Ох, как ты не права», – подумала Алка, а вслух произнесла:
– Время, мама, теперь другое… Гуля обязана поступить в МГУ.
– Это бесспорно… Но, Алочка, менять ради этого отчество?
– В анкете национальность родителей не пишется, только имя и отчество. У нее должна быть чистая анкета. Отец – Котов Виктор Степанович, мать – Котова Наталия Семеновна.
– Ну не знаю… – вздыхала Катя, – я этого не понимаю.
– Мама, думаешь, мне это легко далось? Если бы ты знала, через что я на работе прошла. Вчера встречаю у метро сослуживца, Гринберга, пьяного, он меня держит за пуговицу и приговаривает: «Ловко ты, Хесина, устроилась. Ты, значит, Котова Наталия Семеновна, а я по-прежнему Сема Гринберг. Ловко, ничего не скажешь, ты всю жизнь была такая».
Алка могла бы напомнить, что они с Виктором крутятся как белка в колесе. Могла бы добавить, что сестры Кушенские с их еврейскими мужьями не понимали, что они изгои лишь потому, что отгородились от реальности зеркальным вестибюлем и носа за его пределы не высовывали. Но произнесла лишь:
– У Гули будет другая жизнь. Я обязана это ей дать, чего бы это ни стоило.
– Растишь из нее карьеристку… Права Маруся… – вздохнула Катя, продолжая раскатывать скалкой тонкую лепешку теста – лапшу для супа, но дочь перебила ее:
– Можно подумать, Пикайзены воспитывают Таню по-другому. Их жизнь тоже подчинена тому, чтобы Таня оказалась на самой вершине.
– Это другое, у Тани призвание…
