Осенью в школе уже все девочки, что-то из себя представлявшие, крутили любовь, Гуля забыла летнюю боль, влюбилась в одного одноклассника, к концу года – в другого. Подготовка к университету, поездки к репетиторам ничему не мешали, она, как и отец, умела успевать все, и не считала нужным проходить мимо радостей, которыми так полна жизнь. Она жалела Таньку, живущую в обнимку с роялем, не видя ничего, кроме нот и родителей. Какие там мальчики в ее «девчачьей» музыкальной школе! Гулина натура жаждала признания и любви, она влюблялась или оказывалась в центре любого нового скандала в школе.
Перед майскими праздниками в десятом классе Лена Котова подбила класс спуститься с балкона второго этажа класса на улицу по кумачовым полотнам с надписями «Мир! Труд! Май!», которые мирно сохли в классе на полу, ожидая часа, когда ими украсят школу. Учитель английского, заперший группу с длинным текстом для перевода на сдвоенный урок и перемену, сам решил в тот солнечный апрельский день отправиться по своим делам. Вернувшись, открыл ключом дверь и обнаружил, что класс пуст. Учителя отпаивали валокордином, а завуч сообщила родителям Котовой, что по поведению у их дочери в аттестате будет тройка. Нельзя же спускать ей и это с рук!
С тройкой по поведению можно было забыть про рекомендацию в МГУ от райкома комсомола, а значит, и про университет. И вновь Алочка, призвав под ружье мужа, отправилась к школу, и снова не с пустыми руками…
Через пару недель после того, как мать утрясла эту неприятную проблему, в чем дочь ни на минуту не сомневалась, наступил день последнего звонка. Взрослые юноши и девушки в белых фартуках, в последний раз надевшие ненавистные коричневые форменные платья, стояли шеренгой в актовом зале, напротив шеренгой выстроились первоклашки. «Пожелайте нашим выпускникам успехов в новой взрослой жизни, куда они сегодня уходят от нас, – произнесла директор, и к десятиклассникам с цветами, гурьбой бросились малыши. Несмышленыши, не ведающие еще ни сомнений, ни горечи, с распахнутыми глазами, в которых было лишь упоение праздником.
– Предлагаю всем пойти на футбольное поле и устроить костер из дневников. А они пусть смотрят из окон! – в азарте принялась тормошить одноклассников Лена по завершении церемонии. У нее не было ненависти к школе, но почему бы не насолить напоследок учителям? Ощутить свободу, недосягаемость, неуязвимость, даже вседозволенность.
Учителя смотрели из окон, как десятиклассники прыгают около костерка, бросая в него дневники. Несмышленыши…
Обнаружив, что университетский мир лежит за пределами мира любви, Лена не перестала искать ни любовь, ни восхищение. Придя к выводу, что мальчики с «зарубежки» не про нее, она отвечала на ухаживания только мужчин намного старше ее, чье внимание, как она считала, подтверждало ее исключительность. Мать пришла в ярость, когда дочь, утратив невинность с аспирантом, заявила, что будет ждать десять лет, пока сын аспиранта не закончит школу, а потом они поженятся. Аспирант сменился летчиком с загранрейсов, с которым дочь познакомилась в доме отдыха, этот роман закончился через полгода горькими слезами дочери. Мать в отчаянии порой называла дочь «шлюхой», говорила, что отец пьет потому, что не может пережить этого позора: все бабки на лавочке у дома судачат только о том, что их дочь – проститутка: водит женатых мужиков домой, когда родители на работе.
Таня в пятнадцать лет поступила в консерваторию, еще два года посещала школу по обязательным для аттестата предметам, а теперь, как все студенты, писала конспекты по теории музыки, философии и истории КПСС. Ее переход в студенческий консерваторский мир прошел плавно, не смутив душу. Пикайзены давно расстались с Хорошевкой, переехав в кооператив Большого театра, в одну из трех знаменитых башен на углу Садово-Триумфальной и улицы Чехова. Перед Алкой и Иркой встала следующая задача – обеспечить взрослеющих дочерей квартирами.
– Филармония согласилась, чтобы Тане выделили квартиру в нашем кооперативе, сейчас решаем вопрос с председателем. Маму к себе я уже прописала, все равно она одна жить уже не может.
– А что будет с Марусиной комнатой?
– Я уговариваю Моисея сделать с мамой родственный обмен, та ведь ко мне выпишется, – только Ирка была способна с такой легкостью подарить младшему брату свое кровное.
– Им с Моисеем надо уезжать со Ржевского. Нельзя им больше ютиться в одной комнате. Конечно, однокомнатная квартира на «Молодежной» тоже не вариант. Страшная даль, и снова одна комната, – соглашалась с сестрой Алка. – Если бы у Мишки была своя комната на Ржевском, они могли бы каждый получить по квартире, а потом съехаться в двухкомнатную в центре.
– Я им это и втолковываю! Но они палец о палец не хотят стукнуть, для них это непосильно! Только ты в состоянии заставить их заняться квартирным вопросом.
– Плохо они живут, Ир, плохо… Болит у меня за них сердце.
