Егор пьет. Егор буянит в казино. Раз в неделю Егор парится в бане с «нашими парнями» – коммерсантами той или иной степени успешности, и у Ники нет никаких иллюзий, что происходит в этих банях.
Когда он возвращается домой, пропахший развратом, бухлом, куревом, с кровью под носом, которую он вынужден постоянно промокать бумажными салфетками, и Ника молча смотрит на него в коридоре, Егор начинает орать так, что слюна летит:
– Я, сука, столько лет пахал! Я имею право отдохнуть или нет? С мужиками нормальными могу отдохнуть без вот этого всего? Чтобы ты мне морали не читала? Молчаливым укором тут не застывала! Я устал! Устал, понимаешь ты или нет? Столько лет горбатился! Тьфу, кому я все это… Что ты вообще можешь понимать, тупая ты баба! Чего язык прикусила? Зенки выкатила, овца! Вся скорбь еврейского народа!
Он хохочет. Резко обрывает себя, проходит мимо Ники, покачиваясь, и вваливается в свою комнату.
Хлопает дверь.
Ника зачем-то смотрит на настенный календарь возле зеркала.
Август две тысячи двенадцатого.
Там, где прошел ее муж, пол усеян окровавленными комочками, словно кто-то убил и растерзал в их прекрасной квартире с голландскими обоями и французскими зеркалами стаю бумажных птичек.
Две тысячи двенадцатый год был похож на песчаную воронку. Их засасывало, и Ника могла только беспомощно смотреть, как валится в пропасть все, чего они с таким трудом добивались. Она карабкалась, как муравьишка, сучила лапками… Иногда казалось, будто что-то получается. Но Егор снова проигрывался – и ее отбрасывало вниз.
Когда-то все деньги вкладывались в фабрику. Теперь Егор начал высасывать из нее деньги.
Больше всего Нику ошеломляла бессмысленность его поступков. Никому не сказав ни слова, Егор продал почти все станки, приобретенные всего за год до этого: отличное дорогое оборудование, которое они сами же долго и придирчиво выбирали вместе с Харитоном.
Когда Ника узнала об этом, ее затрясло. Она бегала по их просторной квартире, где можно было устраивать кроссы, и ждала возвращения Егора.
Ключ провернулся в замочной скважине. Ника налетела на мужа.
– Зачем ты это сделал? Зачем? Объясни мне! – Она кричала и трясла его за грудки. – У тебя что, денег мало? Чего тебе еще надо, сволочь? Может, ты и меня продашь?
Ее отбросило назад, и одновременно Ника ощутила вспыхнувшую боль в нижней челюсти. Она не сразу сопоставила свое перемещение в пространстве и металлический привкус во рту. Голова наполнилась гудением взлетевшего роя.
Егор встал над ней, потирая костяшки пальцев.
– Никогда. Не смей. На меня. Орать, – отчеканил он. – Ты поняла?
Ника смотрела на него, не шевелясь.
– Поняла или нет?
Она молчала в каком-то оцепенении, словно зверек, попавший в свет фар. Егор поморщился и ушел.
Ника неделю провела в квартире. Отпустила помощницу. Из своей комнаты выходила только дождавшись, когда щелкнет входная дверь и внутри установится тишина. Садилась перед телевизором и тупо смотрела все подряд, как когда-то ее родители. Лучше всего действовал «Магазин на диване». «Перед нами прелестная золотая цепочка! – ворковала красавица на экране. – Поверьте, она изменит вашу жизнь к лучшему!»
Ника глубокомысленно кивала. Цепочка может, верно. Плетение «Бисмарк» – это о многом говорит понимающим людям.
На пятый день ее заточения в дверь начали ожесточенно трезвонить. Ника съежилась на диване. В телевизоре показывали удивительную овощерезку, революционное слово в кухонной промышленности. Ей нельзя отвлекаться.
Звон стоял такой, что дребезжала люстра. Ника отключила бы звонок, но не могла сообразить, как это сделать.
В конце концов ей пришло в голову, что они кого-то залили. Это было странно, ведь она не чистила зубы и не принимала ванну в последние пять дней… Но, если подумать, кроме нее в квартире есть люди.
Она приоткрыла дверь и увидела Харитона.
А Харитон увидел ее.
Лицо его изменилось так сильно, что Ника отшатнулась.
– Тихо-тихо-тихо, – быстро сказал он и шагнул в квартиру, почти не хромая. – Ну-ка покажь.
Она не успела даже моргнуть, а он уже придерживал ее подбородок заскорузлой ладонью, ощупывая лицо со всех сторон.
– Мажешь чем?
Ника качнула головой. Она ни разу не смотрела на себя в зеркало. Когда не видишь свое отражение, то и мазать нечего.
– Зубы целы? – глухо спросил Харитон.
Ника кивнула. По правде говоря, нижний зуб первые три дня качался. Она языком ощущала, как свободно он теперь сидит в лунке. Но она ничего не ела эти дни, и постепенно он как будто передумал выпадать.
Харитон прошел в квартиру. Закурил, не спросив разрешения. Долго молчал.
– Дуреет твой мужик. Разделяться вам пора.
Ника недоуменно взглянула на него.
– Ну, вы ж партнеры? – развил свою мысль Харитон. – Забирай свою долю и вали от него. Или у тебя такая любовь, что прикипела к нему?
Ника осторожно потрогала челюсть.
– Какую долю, Харитон? – спросила она, с трудом шевеля языком. Будто не пять дней провела дома, а год на необитаемом острове, с одной только овощерезкой в руках. – Все на его маму записано.
Харитон охнул и сел.
– Господи, девочка моя! Да ты что!
