Сама по себе книга Сильвестра не могла распространяться в большом числе списков: издание ее на Печатном дворе было исключено, а переписка затруднялась объемом. Но в конце XVII века и московские „простолюдины" имели навыки пропаганды. Еще в 1681 - 1682 годах был издан указ, запрещающий распространение рассуждений на религиозные темы, которые „на Москве всяких чинов люди пишут в тетрадях, и на листах, и в столбцах [*]… и продают у Спасских ворот [**] и в иных местах, и в тех письмах на преданные святой церкви книги является многая ложь".
В 1682 году восставшие распространяли свои оценки событий почти столь же эффективно, как правительство, а полемические выступления старообрядцев собирали на Красной площади и „торжищах" огромные толпы. Распространение неофициальных сочинений облегчалось сравнительно высокой грамотностью населения, его развитой письменной культурой. В Москве середины XVII века белое духовенство было грамотно на 100%, черное - более чем на 70% (как и купечество), дворянство - на 50%, посадские люди - на 20%, а крестьяне, появлявшиеся в столице - не менее чем на 15%. При этом уровень грамотности рос в соответствии с темпами экономического развития страны и преобразований. Известно, например, что с 70-х по 90-е годы грамотность податных жителей московской Мещанской слободы повысилась с 36 до 52%, что уже в 1677 году среди 636 домовладельцев в слободе было восемь профессиональных книжников (переписывавших рукописи на продажу) и даже печатник „листов" (офортов, в том числе злободневного содержания, на которые был большой спрос)30. Понятно, что, призывая бороться с „мраком невежества", просветители имели в виду отсутствие в Москве учреждений, которые давали бы высшее образование, а не повсеместно распространенные начальные школы, учившие только писать, читать и петь по нотам. Стремление москвичей к знаниям и их желание обо всем „свое суждение иметь" были достаточно сильны, чтобы искра, зажженная Сильвестром, не пропала.
Вместо обширной книги Медведева в столице пошло по рукам множество экземпляров краткого „Обличения на новопотаенных волков". Книгу Медведева могли прочитать десятки человек, „Обличение" - сотни и тысячи. Автор его, иеродиакон Афанасий Иоаннов, служивший в „церкви Преображения Господня, что у великих государей во дворце", избрал доступную острополемическую форму, совместив опровержение „Акоса" и довольно глубокие доводы в пользу своей позиции с виртуозной руганью в адрес „мудроборцев", которые препятствуют развитию русской науки и в то же время величают москвичей „зверями, свиниями и всякими ругательными словами поносят за то, что Бог наш в Московском нашем государстве не благоволил быть школьному учению".
Реакция на „Манну" и особенно на „Обличение" оказалась неожиданно бурной даже для авторов. Правота Медведева настолько не вызывала сомнений, что многие удивлялись и не верили, что приезжие ученые греки могли занимать столь очевидно неразумную позицию, столь заноситься в гордыне. Полемические приемы Ли-худов, ничтоже сумняшеся писавших, что „всяк не ел-лин - варвар", поносивших русских православных людей как „еретиков" и ни во что не ставивших традиции российской церкви, ряду читателей казались просто невозможными. Сторонникам Медведева и Афанасия пришлось, поскольку переписывать „Акос" брались немногие, „популяризировать" и его, пустив в обращение „тетрадки" с наиболее разительными „перлами" „муд-роборцев", которые говорили сами за себя, не нуждаясь в комментариях.
Патриарх Иоаким и его приближенные, надеявшиеся провести свою операцию по искоренению просветителей без шума, в рамках чиновного духовенства, чтобы дело не было „в народный и общий слух износно", „да тайна пребывает тайна, внешним не явленна (в народный бо слух износима - не весьма тайна!)", просчитались, и просчитались крупно. Массы верующих отнюдь не считали себя посторонними в собственной церкви и, не удовлетворяясь ссылками на авторитет патриарха, настойчиво требовали объяснений, почему они не должны кланяться святым дарам как обычно, после слов: „Приимите, ядите…", и почему благовест перенесен на молитву к святому духу? Книга Медведева и памфлеты его сторонников убеждали народ в своей правоте.
