— Хватит, Лаврентий Степанович.
Он махнул рукой.
— Эх, пыты — вмерты, не пыты — вмерты! За старушку, за упокой ее души, хотя и норовистая штучка! Сколько фанаберии, «милостивый государь»… Не люблю таких! Давно сделал вывод — простой народ лучше…
— Не пейте больше, — сказал я.
— А вы не учите, — оглянулся он по сторонам. — Молоды еще.
Однако послушался и, лишь пригубив из стакана, стал обосновывать свой вывод.
— Внимание — лет восемнадцать-двадцать тому назад… Ну, да в сорок шестом или сорок седьмом узнаю я, что у одной бабы под Уманью завалялся этюд Поленова. Мчусь туда. Баба как баба, что-то в колхозе делает, детей куча. Вытащила его, как та вчера, на призьбу поставила. «Сколько же дать вам?» — спрашиваю. «Та воно мені без надобності, скільки даете». Ни заламывания, ни торгов. Сунул ей тридцатку — красные такие в ту пору ходили, до реформы еще. Поленова — под мышку и восвояси. Верите, рада-радешенька была, до самой машины провожала. И дети с ней. Жаль, не знал про них, про детишек. Леденцов бы захватил малышам. Нет уж, простые люди душевнее, человечнее.
Мы не заметили, как из дальнего угла к нам подошел средних лет гражданин с небритой, отечно-бурой физиономией и заплывшими глазами. На давно нестиранной сорочке болтался неопределенного цвета мятый галстук.
— Прошу прощения, а этюд не из ливанских? — осведомился гражданин. — У него ливанские очень колоритные. Знаете, окрестности Бейрута…
— Нет, окрестности Оки, — сквозь зубы процедил Лаврентий.
— Жаль. Впрочем, и на Оке превосходная натура. Сама просится на холст.
С тем же видом знатока он взял с бочки наш недопитый портвейн и принялся рассматривать этикетку.
— Поставьте, пожалуйста, на место, — попросил Лаврентий.
— Минутку… Массандра, — определил он происхождение бутылки и, завершая осмотр, сослался на древнюю мудрость, — in vino veritas[3].
Судя по всему, нам посчастливилось на симбиоз алкоголика и интеллектуала-эрудита, без околичностей завязывающего дружеские беседы.
В глазах Лаврентия забегали злые огоньки.
— Оставьте нас в покое, — выпалил он.
— А почему, собственно? — удерживая равновесие, спросил эрудит.
— Мы не знакомы. Достаточно, кажется.
— Так познакомимся! — радушно предложил он, готовый тут же преодолеть эту преграду.
— Не имею ни малейшего желания, — коротко отрезал Лаврентий.
— Олег Иванович! — послышалось из-за стойки.
— Сейчас, Нюся, — пошатнулся Олег Иванович. — Момент — А затем в нашу сторону: — Ах, вот как! Тогда извините за то, что нарушил ваш покой. Склоняю голову перед вашей добродетелью. Только не нужно излишне кичиться ею. Излишества пагубны во всем, даже в добродетели, как сказал Анатоль Франс. До свидания, Нюся.
И, отвесив поклон, скрылся за дверью.
— Слава богу, пронесло, — вздохнул Лаврентий, обтирая носовым платком горлышко бутылки.
А я все дожидался, когда же начнется братский дележ. Казалось, помех больше не было. Но он не торопился.
Мы допили остаток.
— Еще махонько? — спросил он.
У меня отбило охоту.
— Тогда — по домам, — и протянул подошедшей Нюсе десятирублевую бумажку. — Сдачи не надо.
Я не сводил глаз с его бумажника, вынутого и снова погруженного в карман. Вот те раз! — сжалось что-то во мне.
— Пойдемте, — хлопнул он меня по плечу.
И вспомнилась старая сказка — по усам текло, а в рот не попало.
На улице его окончательно разобрал хмель.
Я давно заметил, что виноградные и другие лозы, при всех своих неоспоримых достоинствах и столь же очевидном зле от них истекающем, обладают одним редким качеством: подобно проявителю в фотографии они безошибочно выплескивают наружу истинную сущность человека, до того скрываемую путающими нас по рукам и ногам условностями. Вечно стесняющийся, застегнутый на все пуговицы — слова клещами не вытащишь — выпив, становится общительным и болтливым, да таким, что сбежишь от его болтовни без оглядки. До одури смурной, скучный, как прописное правило, — веселым, сверкающе остроумным. Скопидом — щедрым, трус — поминутно лезущим на рожон. Но, чаще ли — реже, поднимают они в нас животное, глубоко упрятанное в человеческих потемках, и тогда ломаются судьбы, не уйти от непоправимого.
Пьяным я увидел его первый раз. С чего бы, казалось? — полстакана коньяку, вина столько же. Но они вывернули ранее мной, да и другими наверное, незамечавшееся. Впервые за все годы его дружески-панибратского обращения, я повстречался — не хочется признаться даже себе, но скажу — со злостью, тупой и непостижимой. И этот интеллектуал в кабаке ничем нас, в сущности, не обидевший и вот сейчас — на улице…
Ловлю себя на мелком, корыстном — быть может, злость не в нем, а во мне? Из-за этих чертовых ста рублей, уплывших из-под носа. Да нет же! В жизни и не то теряешь — в конце концов, будь они неладны, деньги эти!
Впереди шли две девчонки, обе рослые, обе в теле. Одна в клешных брюках, другая в юбчонке до колен. Раздев глазами и оценив каждую, Лаврентий ускорил шаги.
— Девочки!
Они обернулись.
— Далеко, девочки?
Среди многообразных, богатых оттенками, методов уличного знакомства это смахивало на зазубренный медный пятак, давно изъятый из обращения.
