Мы начали с группы усиленного питания. Опухоли наросло почти в каждом экземпляре. Я записал с полдесятка, взялся за остальных, но внезапно нашу студию прервали доносящиеся снизу голоса.
— Да поставлю, поставлю вам на место, — раскатисто гремела Мотя. — Век бы его не видать!
— А век не видать, так не трогайте, — слышался голос Лошак.
Видимо, речь шла о детском стульчике. С ними у Моти вечная канитель: каждый раз она уносит их из детского отделения и не возвращает назад. Этот инвентарь можно обнаружить где угодно — посреди двора, в уборной или виварии. Строго говоря, Лошак права. Но на этом дискуссия не исчерпывается. Через распахнутое окно слышно, как она вступает в новую фазу:
— И сколько раз вам говорила, чтоб чистили как положено.
Клава забыла про крыс, про все на свете. Отбросив корнцанг она пробирается к окну. Я дергаю ее за халат.
— Куда ты?
— Сейчас, Евгений Васильевич…
Подняв корнцанг, я достаю новую крысу.
— А как же вам чистить! — огрызается Мотя.
— Не знаете как? Хлорамина туда, а потом шваброй и водой горячей, со щелочью.
— Нехай она горит, щелочь ваша, чтоб я об нее руки портила!
Температура доходит до точки кипения. Клава приросла к подоконнику.
— Долго мне ждать? — окликаю я.
— Ну, какой вы! — оглядывается Клава в комнату и тотчас же снова свешивается во двор. — Говорю вам, сейчас…
— Ой, Мотря! — вырывается у Лошак.
— А что — Мотря, что Мотря? Сама знаю, что Мотря.
Властью мою соседку не проймешь. Мотя сама, можно сказать, власть. Если не впрямь, то косвенно. При случае она никогда не преминет уведомить собеседника о том, что двоюродный брат ее судебным исполнителем в Пирятине. Такое родство хоть кому повысит престиж.
С корнцангом наперевес я дожидаюсь Клаву, крыса нетерпеливо вертится в воздухе.
— Послушай!..
Клава обиженно слазит с подоконника, берет у меня корнцанг и с досадой опускает его на стол.
Выдержав паузу, Лошак бросает сакраментальное:
— Мы с вами поговорим в другом месте.
— В другом — так в другом. Где хочете, — парирует Мотя — Не боюсь, пуганная!
— Держи, пожалуйста, покрепче, — прошу я, прикладывая к опухоли штангенциркуль.
Но все Клавины мысли — там, за окном.
Не знаю, чем бы кончилась эта бабья перепалка, если бы издали не долетел голос Лаврентия. Как всегда, в эту пору он Гарун аль Рашидом обходит владенья свои.
Видимо, Лошак отступает. Делая заметку в журнале, я слышу, как прогибаются и визжат под ней кованные ступени лестницы.
Сквозь зубы, так сказать, à parte, Мотя подводит итог дискуссии:
— Не по-твоему, так сама и чисть. Ходят тут и только душу типают… Падло смердовонючее…
Она не рассчитала, что у оппонентки отличный слух. Скрип ступеней мгновенно утихает.
— Что вы сказали? — слышится поперхнувшийся голос.
— Что сказала, то сказала.
Предвкушая продолжение спектакля, Клава снова влазит на подоконник. Я закончил запись и решительно направляюсь по ее душу.
— Евгений Васильевич, голубчик, — взмаливается она шепотом, — давайте отдохнем немного, ну прошу вас.
— Ладно, — говорю я. — Только не высовывайся.
Она благодарно сползает вниз и выглядывает наружу, как из окопа.
— Что-то вы возбуждены сегодня, Матрена Харитоновна, — слышится, как всегда, респектабельный, не по вчерашнему величавый басок.
— Ой, не спрашивайте, Лаврентий Степанович!
Я представляю картину рукопожатия — Мотя подхватывается со стульчика, долго вытирает руку о фартук, а затем впивается в широко, демократически протянутую пятерню метра.
Чтобы не терять времени, я достаю новую крысу, прижимаю ее к столу и приступаю к обмеру.
— Зрачки расширены, — доносится снизу, — сердечные сокращения учащены. Это никуда не годится. Запомните — травмирование нервной системы угнетающе отражается на жизнедеятельности организма.
— Это вы точно, Лаврентий Степанович, — подтверждает Мотя. — Нервы так и шпурляют, так и шпурляют.
Я благополучно управился с новым экземпляром, втолкнул его в клетку, сделал запись и достал следующего.
— Что же, придется вас исследовать, — говорит Лаврентий. — На этой неделе, пожалуй, не смогу. На следующей — будьте готовы. Полагаю, нужен курс физиотерапии, не исключаются теплопроцедуры. А пока что — покой и еще раз покой. Берегите нервы.
— Это вы правильно сказали, Лаврентий Степанович, — соглашается Мотя, окончательно сраженная перспективой теплопроцедур и курса физиотерапии. — Все в аккурат из-за нервной почвы.
К огорчению Клавы, о стычке с Лошак она благородно умалчивает.
Крыса оказалась на редкость ухватистой, из танцуевского выводка. Прижатая к столу, она вертится в стороны и каждый раз штангенциркуль скользит по шерсти, сползает вниз. Случайно поднимаю глаза на окно. Презрев мой совет и по-прежнему навалившись на подоконник, Клава загораживает своим торсом весь проем. Я оторвался на секунду и, видимо, поотпустил корнцанг, но этого было достаточно. Два ряда зубов, острых, как отточенная пила, с размаху врезались в правую кисть и повисли на ней мертвой хваткой. Штангенциркуль сам собой грохнулся на пол. Услышав мой вскрик, Клава обернулась и онемела.
