Они взглянули на его изрезанные морщинами щеки, на седины, искусно распределенные по лысине, оскал сатира под усиками, прыснули разом и, ничего не ответив, пошли дальше.
На какую-то долю секунды он опешил, затем в глазах блеснули уже знакомые огоньки, и вслед девчонкам понеслось некое непечатное речение.
Я схватил его за руку.
— Лаврентий Степанович!
— Пустите, — вырвался он со злостью.
Девчонки снова обернулись. На этот раз побледневшие, со сжатыми губами, они выжидающе смотрели куда-то мимо нас.
Рядом выросло двое парней, явно гладиаторского облика — у каждого крутая грудь под майкой, тугие бицепсы. Только что я приметил их у табачного киоска. Видимо, пропустив вперед своих спутниц и сейчас торопясь за ними, они услышали все.
Один из гладиаторов подошел к Лаврентию, обмотал его галстук вокруг пальцев и притянул к себе.
— Так что же, папаша?..
Поняв, что дело принимает худой оборот, метр угрюмо уставился в пространство.
За друга я готов хоть в пекло и от драки ни разу в жизни не бегал, но перевес в любом его измерении — нравственном ли, юридическом — был на их стороне. Это могли подтвердить и прохожие, любопытствующие дальнейшим развитием события. Волей-неволей пришлось прибегнуть к дипломатии. Я плел о нас, мирно идущих своей дорогой и меж собой, лишь меж собой беседующих, о невзначай вырвавшемся речении, к юной поросли не относящемся. Плел черт знает что, вспомнить тошно.
Едва ли мне поверили. Но, вместе с тем, кому охота встрять средь бела дня в уличную историю со всеми вытекающими отсюда последствиями! К тому же одна из девушек повисла на руке у парня.
— Не надо, Коля. Ну, не надо…
— Пойдем лучше, слышишь, пойдем, — упрашивала вторая.
— Ладно! — сказал Коля, отпуская галстук. — И не стыдно, папаша, в ваши годы?
Подхватив подруг, добрые молодцы вскоре затерялись среди остальных прохожих.
Квартал-другой мы шли молча.
Чуть-чуть не загремели на пятнадцать суток, — промелькнуло в моих извилинах. Вот была бы потеха!
И на какую-то долю секунды я невольно усмехнулся.
Он скосил меня взглядом:
— Ничего смешного не нахожу.
Право, мне было не до смеха. Просто набежало и упорхнуло, а все время, не переставая, точила обида за старика, спьяна влетевшего в дурацкий переплет, сверлил этот долг в кассу. Я взвешивал его еще в «Академбочке» — на возврат три месяца… Вот и придется выкладывать из зарплаты.
Лаврентий шел рядом, погруженный в свой фаустовский комплекс. И вдруг я услышал тот же комплимент, давеча брошенный девчонкам. Обронив его, он скользнул по сторонам. Значит, хмель улетучивался. Еще бы не улетучиться!
— О ком вы, Лаврентий Степанович?
— О них же, об этих! Ну, что там в них! Ни кожи, ни рожи. Рыбий жир жрать с ложечки, витамин «C» три раза в день…
Конечно же, метр заливал с досады. Какой там рыбий жир, витамины… — девчонки были здоровы. Стоило только взглянуть на них. Еще не растраченной, бьющей через край молодостью, радостной полнотой ее в каждом движении, взгляде, может быть, умом не до конца постигнутой. И она-то, молодость эта, жестоко прыснувшая на морщины и седину, больше всего разъярила старика, потянувшегося спьяна за тем, до чего уже никогда не дотянуться. Да и тянуться, по правде, негоже, не пристало. Не парень, искореживший новенький галстук, и не тот другой, готовый по первому знаку внести свою лепту в общее дело. Парни перебродили вместе с хмелем, а съедающая все существо злоба на девчонок, на их молодость и собственную немощь, бурлила до сих пор.
Мы добрались до стоянки такси.
— Я отвезу вас домой, — сказал я.
— Не нужно. Я и без того задал вам хлопот, — пробормотал он. — Простите, пожалуйста.
И, протянув из окна машины руку, сразу же поднял стекло.
Никогда не угадаешь, что ждет тебя впереди, чья кошка перебежит дорогу, какой кирпич свалится на голову. Хотя бы это вчерашнее. Кто мог усмотреть его на пути из «Академбочки»? И вот теперь…
Казалось, все шло как нельзя лучше. Клава явилась точно, минута в минуту. В почти до дыр затасканных джинсах и, по контрасту, в новенькой, насквозь светящейся нейлоновой блузке. Вертя хвостом, она не упускала из виду мою реакцию на выступающие по бедрам пятна, на туго наливающийся нейлон и, не встретив ни сочувствия, ни осуждения, влезла в свой халат.
Мы спустились в виварий, взяли там клетки с крысами и принесли их в лабораторию. Потом принесли из чулана танцуевских.
У лестницы, под нашими окнами, расположилась Мотя. Усевшись, как обычно, на детском стульчике, она все той же паяльной лампой выводит гнездящихся в клетке клопов. Наш подъем по ступеням сопровождается шипением лампы и потрескиванием охваченных огнем паразитов.
Клава сбегала за пустыми клетками, а я тем временем развернул в журнале последние записи.
Дело сразу пошло на лад. Поиграв, для порядка, в робость, Клава энергично прижимала крыс к столу, а после обмера сама сбрасывала их в пустую клетку.
— Закрывай дверцу, — предупреждал я всякий раз. — Смотри, разбегутся!
— Учите ученую.
