Дождь прекратился. Буря по-прежнему грохотала, но уже вдалеке. От меня разило хлевом, а коленки тряслись. Голова раскалывалась. Я остался без сил, испуган и дрожал от нахлынувшего на меня горя. Мама исчезла у меня на глазах. Мне хотелось лечь и расплакаться, но Гроуверу была нужна помощь, поэтому я, собравшись с силами, поднял его и заковылял в долину, навстречу огням дома. Я плакал, звал маму, но Гроувера не отпускал – лишиться еще и его я не мог.
Последнее, что я помню, – как упал на деревянном крыльце, уставившись на потолочный вентилятор. Вокруг желтого фонаря роились мотыльки, а надо мной склонились два серьезных лица: одно, казавшееся знакомым, принадлежало бородатому мужчине, а второе – симпатичной девчонке, с вьющимися, как у принцессы, светлыми волосами. Они посмотрели на меня, в потом девчонка сказала:
– Это он. Иначе и быть не может.
– Тише, Аннабет, – велел мужчина. – Он еще в сознании. Перенесем его в дом.
Мне снились странные сны о домашних животных. Большинство из них хотели меня убить. Остальные просили еды.
Кажется, несколько раз я просыпался, но то, что я видел, было таким безумным, что я тут же отключался снова. Помню, как лежал в мягкой постели и меня кормили с ложечки чем-то вроде попкорна с маслом, только в виде пудинга. Та кудрявая блондинка склонилась надо мной и, ухмыляясь, вытирала ложкой капли, стекающие у меня по подбородку.
Заметив, что я открыл глаза, она спросила:
– Что случится в день летнего солнцестояния?
– Чего? – прохрипел в ответ я.
Она оглянулась по сторонам, словно опасаясь, как бы кто не подслушал.
– Что происходит? Что украли? У нас всего несколько недель!
– Прости, – промямлил я, – я не…
В дверь постучали, и она быстро впихнула мне в рот ложку пудинга.
Когда я проснулся в следующий раз, девчонки рядом не было.
В углу стоял светловолосый чувак, крепкий как серфингист, и смотрел на меня. У него были голубые глаза – не меньше дюжины: на щеках, на лбу и на тыльных сторонах ладоней.
Когда я наконец пришел в себя, то ничего странного вокруг не заметил. Разве что все было куда приятнее, чем обычно. Я сидел в шезлонге на большом крыльце, вдали за лугом зеленели холмы. Мои ноги были укутаны покрывалом, а под шею подложена подушка. Все было замечательно, только во рту было мерзко, будто там устроили себе гнездо скорпионы. Язык пересох, и все зубы ныли.
На столе рядом стоял высокий стакан с зеленой трубочкой. Внутри было что-то вроде яблочного сока. Украшением служил бумажный зонтик, воткнутый в коктейльную вишенку.
Я взял стакан, но мои руки так ослабли, что я чуть не уронил его.
– Осторожно, – раздался знакомый голос.
Гроувер стоял, прислонившись к перилам крыльца, и вид у него был такой, будто он неделю не спал. Под мышкой у него была зажата обувная коробка, а одет он был в синие джинсы, высокие «конверсы» и ярко-оранжевую футболку с надписью «ЛАГЕРЬ ПОЛУКРОВОК». Это был старина Гроувер. А вовсе не козлоногий парень.
Может, мне и правда приснился кошмар? Может, с мамой все в порядке? Мы уехали отдыхать и зачем-то остановились в этом большом доме. И…
– Ты спас мне жизнь, – сказал Гроувер. – Я… в общем, это меньшее, что я мог сделать… Я вернулся на холм. Подумал, может, ты захочешь оставить его себе.
Он с волнением положил коробку мне на колени.
Внутри оказался черно-белый бычий рог, зазубренный у обломанного основания и перепачканный кровью на конце. Значит, это не сон.
– Минотавр, – сказал я.
– Э-э, Перси, не стоит…
– Ведь его так звали в греческих мифах? – настаивал я. – Минотавр. Получеловек-полубык.
Гроувер беспокойно потоптался на месте:
– Ты два дня был без сознания. Что ты помнишь?
– Мама. Она в самом деле…
Он опустил взгляд.
Я посмотрел вдаль. За лугом зеленели рощи, вилась речка, и под синим небом расстилались земляничные поля. Долину со всех сторон окружали холмы, а на вершине самого высокого из них, расположенного прямо напротив меня, росла большая сосна. В лучах солнца даже она казалась прекрасной.
Мамы больше нет. Мир должен был погрузиться во мрак и холод. В нем не должно было остаться ничего прекрасного.
– Мне жаль, – шмыгнул носом Гроувер. – Я неудачник. Я… я худший сатир на свете.
Он застонал и с такой силой топнул ногой, что она отлетела. То есть отлетел его кед. Внутри оказался пенополистирол с углублением в форме копыта.
– Ох, Стикс! – пробормотал он.
В ясном небе загрохотало.
Пока он пытался приделать обратно фальшивую ногу, я подумал: ну что ж, сомнений быть не может.
Гроувер – сатир. Я готов был спорить, что под курчавыми каштановыми волосами у него на голове скрываются крохотные рожки. Но мне было слишком тяжело, чтобы переживать по поводу сатиров, да и минотавров тоже, которые, оказывается, существуют на самом деле. Значение имело лишь то, что мама растворилась в тисках чудовища, исчезла в желтой вспышке.
Я остался один. Сирота. Мне придется жить с… Вонючкой Гейбом? Нет уж. Этого не будет. Сначала поживу на улице. Скажу, что мне семнадцать, и запишусь в армию. Что-нибудь придумаю.
