Сначала Фрэнк даже не понял, что перед собой видит. Чутье раскодировало информацию раньше головы, и, когда комиссар стал анализировать ее различные аспекты, в его душе закипел гнев. Тот самый гнев, который он испытал пять месяцев назад, в тот ноябрьский вечер, когда они нашли Тифен. Маленькую женщину, запертую в собственном теле. Его мозг стал составлять план прямоугольного зала: около тридцати квадратных метров, пять метров в ширину и около четырех с половиной в длину. Низкий потолок еще больше усиливал ограниченность окружающего пространства. Интуиция подсказала Фрэнку посмотреть на пол, где виднелись пятна засохшей крови, по форме напоминавшие плевки, будто их отхаркивали с кашлем. Затем голова провела анализ предмета, возвышавшегося посреди помещения, – деревянной бочки размерами побольше стандартной. В крышке наверху виднелось отверстие, достаточно большое для того, чтобы просунуть в него футбольный мяч. Взгляд Фрэнка остановился на глазном яблоке, которое болталось на кости, соединенное с черепом зрительным нервом. Оно двигалось то влево, то вправо – только потому, что за эти клочки гнилой плоти вели непрекращающуюся борьбу черви и насекомые. У подножия бочки можно было заметить несколько инструментов и множество следов ног на пыльном полу. Справа стоял портативный электрогенератор и было разбросано несколько пустых канистр из-под бензина. В углу валялись консервные банки и пакеты из-под еды. Упаковки риса, фруктов в сиропе, пирожных, меда, бутылки с водой – все это наверняка накопилось за несколько недель. Комиссар сразу понял предназначение воронки, валявшейся среди пустых пакетов и консервных банок. Она была забрызгана кровью, а на наконечнике явственно виднелись отметины от зубов. Жертву насильно кормили, будто гуся перед Рождеством.
Обойдя помещение, Фрэнк заметил подключенный к генератору электрообогреватель. Его поставили так, чтобы он постоянно гнал поток горячего воздуха, вероятно, для повышения температуры воды, в которой находилось все тело, за исключением головы, точнее, того, что от нее осталось, – единственной возвышавшейся над ней частью. Тело, засунутое в эту тюрьму из дерева и воды, находилось чуть ли не на последней стадии разложения. Зрелище напоминало собой скульптуру
Когда Фрэнк собрал воедино все разрозненные фрагменты, у него получилась жуткая картина. Пытка продолжалась несколько дней, может, даже недель. В отличие от других пострадавших, эта жертва от нее умерла. Идентифицировать ее не представлялось возможным, от нее остался только скелет с немногочисленными клочками догнивающей плоти.
– И что ты об этом думаешь? – спросил Фрэнк Марион.
– Напоминает так называемую «пытку кадкой», – ответила она, продолжая собирать образцы.
– То есть?
– Это такая средневековая пытка, когда жертве сначала делали на коже надрезы, а потом сажали в кадку с водой так, чтобы наверху торчала одна голова. Потом целыми днями кормили, не давая умереть. Со временем экскременты смешивались с водой, образуя месиво, от которого у несчастного воспалялись раны. Затем к пирушке подключались насекомые, сжиравшие его живьем, пока у него гнило все тело.
– Но это омерзительно! – ответил комиссар, которого объяснение сотрудницы повергло в растерянность.
– Да, в те времена это считалось одной из самых страшных пыток.
– И сколько человеку требовалось времени, чтобы умереть?
– В письменных свидетельствах той эпохи говорится о нескольких днях и даже неделях.
– Я даже представить не могу, что чувствует такой человек.
– Цель сводится к тому, чтобы довести разложение и боль до невыносимого уровня, – подлила масла в огонь Марион. – Насильное кормление и тепло призваны немного ускорить процесс. Представь себе человека, который изо дня в день чувствует, как разлагается его тело. Он видит, как его жрут черви, чувствует, как мертвеют гангреной раны, догадывается, что у него разрушается каждый орган. Наблюдать вживую гниение собственного организма – и в самом деле наказание немыслимое. Впрочем, если это наш «мститель», то здесь кое-чего не хватает.
– Ты имеешь в виду маску? – спросил Фрэнк, все еще не в состоянии прийти в себя от представшего его взору ужаса.
– Да.
– И правда, странно.
От садизма, с которым эту жертву предали смерти, у Фрэнка опять сорвало психологическую защиту, которую он считал прочной. Даже Ванно, и тот потерял дар речи, когда он вошел в дом 36 на набережной Орфевр и представил ему свой рапорт. Не кричал, не ругался, не сыпал угрозами в адрес комиссара или кого другого за то, что они вовремя не арестовали злодея. На него в мгновение ока вдруг напала немота. Он тоже не смог сохранить безопасную дистанцию между потрясением и чувством сострадания к телу неизвестной жертвы, превратившейся в воплощение ужаса в чистом виде.
