— Ну, здравствуй, Яков Федорович!— Петр не дал Долгорукому по старобоярской привычке бухнуться на колени, обнял и троекратно расцеловал. — Вот истинный герой Отечества! — объявил он министрам: князю-кеса-рю Ромодановскому и Мусину-Пушкину, пробившимся наконец через толпу домочадцев.
— Государь! Я был не один! И если бы не твои новики вроде этого молодца,— Долгорукий указал на Никиту,— сидеть бы мне еще в свейских железах!
— Ну что ж, князь Яков! Я ведь к тебе прямо с дороги! Так что — хочешь не хочешь — зови за стол, угощай незваного гостя. А за столом поведаешь мне свою гишторию, и я в свой черед расскажу, как мы под Лесной шведа побили! Ты же, драгун, бери бумагу и карандаш, покажи нам свое искусство!
За столом (стол вышел малый, собран княгиней на скорую руку) Петр был улыбчив, с насмешкой рассказывал о пленении под Лесной генерал-адъютанта графа Кнорринга и ночном бегстве Левенгаупта.
— После Лесной русский солдат знает, как в поле бить шведа нещадно!— Петр весело оглядел застолье, самолично поднял полную чарку:— За скорую и конечную викторию! — встал и осушил чарку залпом.
— Виват!— крикнул князь-кесарь Ромодановский, а когда князь-кесарь в Москве кричал виват, всегда салютовала пушка. Вот и на сей раз за окном громыхнула пушка — успели-таки подвезти. Петр настежь распахнул окно и весело крикнул:
— Виват бомбардирам!— Карандаш Никиты в эту минуту словно сам собой набросал на бумаге «царский виват». А следом на бумаге явился князь Яков, рассказывающий о своем счастливом побеге, страховидный Ромодановский, щупающий жестким взглядом художника, Семка-младший, павший на колени перед царем с мольбой вывести его, Семку, из живописной науки и определить в драгуны.
— Что ж? Коль к искусствам таланта нет, а силушки невпроворот — послужи в трудный час Отечеству шпагой!— Петр милостиво отпустил Семку. Затем, обращаясь к князю Якову и Мусину-Пушкину, задумчиво заметил:— Вообще же, други мои, как только обезопасим Россию от неприятеля, надлежит стараться находить славу государства через искусства и науки. Здесь наш черед! Только в неустанных трудах вознесем мы на высшую ступень славу русского имени! А таланты для сей высшей славы уже ныне нам потребно искать!
И, зайдя за спину к Никите, карандаш которого так и летал по рисунку, Петр поманил к себе собеседников.
— А что, славно так славно! — пробасил князь Яков.— Ай да драгун! Я за ним такого таланта и не ведал!
— Государь, да ты на сем рисунке как живой! — всплеснул полными руками Мусин-Пушкин и, обратись к Ромодановскому, хихикнул:— Да и ты, Иван Федорович, отменно похож!
Князь-кесарь в ответ на хиханьки Мусина-Пушкина столь грозно засопел, что на Никиту пахнуло вдруг пыточным застенком в Преображенском, но затем вдруг и Ромодановский изобразил улыбку: узнал себя! Ведь то, что иному казалось страхолюдством, самому владельцу столь страшной личины представлялось просто, знакомым образом.
— И впрямь, похож!— довольный Ромодановский забрал рисунок и засунул за пазуху. Все засмеялись.
— Отселе мы видим, что будут у России и свои Рубенсы, и свои Тицианы! — горячо молвил Петр.— Господа, шведы перед нашими очами задернули европейский занавес и со всем светом, почитай, коммуникацию нашу пресекли!— Желваки снова заходили по лицу Петра.— Но дай срок, сдернем шведскую завесу, и пошлю я тебя, Никита, в Италию, на родину искусств живописных! А пока,— лицо Петра стало непреклонным,— хватит тебе, стрелецкий сын, знаться с пульками! Пойдешь в добрую немецкую школу к Иоганну. Познаешь живописную азбуку, а там, глядь, дойдешь и до Рубенса.
Никита вздрогнул, услышав от самого царя слова «стрелецкий сын»! Значит, рассказал-таки царю князь Яков о его стрелецких корнях, и вот уже грозно сдвинулись брови Ромодановского.
Но и Петр уловил то движение бровей и приказал князю-кесарю:
— Полно, Иван Федорович! Не сердись. Не несет сын ответа за грехи отца! Ты лучше отыщи в Замоскворечье дом стрелецкого десятника Дементьева и воз-верни сей дом по моему указу старшому сыну его Никите. Он то многими трудами в службе моей заграничной заслужил. Да не забудь дать и плетей одному подьячему в Военном приказе и выдай господину поручику офицерский патент и годовое жалованье!
Так в одночасье за царским столом решилась судьба Никиты.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
