— Прикажи перейти на беглый огонь! — наказал Петр Брюсу.— Бить двойным зарядом! — Брюс тотчас передал приказ по батареям, и пушки загрохотали с удвоенной силой. А Петру все казалось, что бомбардиры мешкают, и, соскочив с лошади, он сам встал к орудию, забил двойной заряд картечи, навел. Гаубица рявкнула и откатилась, чадя желтым дымом. Доброе демидовское железо выдержало, ни одно русское орудие не разорвало.
Турки попятились, но от окопа все-таки не уходили. Время от времени какой-нибудь дервиш выбегал вперед, увлекая за собой отряд янычар, и снова в упор били по ним ружейные залпы пехоты.
— Государь, беда! У Алларта янычары прорвали линию! — Гонец из соседней дивизии Артемий Волынский вырос из порохового дыма, точно синюшное привидение. Да и сам Петр был хорош: лицо было покрыто копотью, волосы растрепались, нестерпимо ярко блестели глаза. Не сказал — прохрипел: «Коня мне!» Но помчался не к Алларту, а к северному фасу, где стояла дивизия Репнина.
У Аникиты Ивановича Репнина за ручьем было тихо и спокойно. Лихие спаги попытались было перейти ручей, да завязли на сыром лугу, скрывавшем коварное болото. Стрелки на выбор перебили застрявших конников из ружей, и спаги более не совались к ручью.
Новгородский полк стоял во второй линии, развернувшись по батальонам. Здесь вообще было тихо, и только доносился дальний шум битвы.
— У Голицына, черти, атакуют, теперь у Алларта! — беспокоился Петька Удальцов и как бы невзначай поглядывал на полковника. Но Бартенев невозмутимо курил трубочку.
За новгородцами, ближе к реке, стояло последнее укрепление — вагенбург,— огражденное в два ряда повозками и экипажами, перед которыми был наспех вырыт неглубокий ров. Посреди вагенбурга высились шатры царицы и ее свиты, слышались тревожные женские голоса. Сама Екатерина Алексеевна поднялась на крышу кареты и отважно обозревала поле сражения в подзорную трубу.
— Наши бьют турка нещадно! — пояснила она своей стоявшей внизу женской свите частые пушечные выстрелы.
— Ой, гляньте, у генерала Алларта янычары уже за рогатками! — вдруг завизжала востроглазая молоденькая фрейлина, которая со своей телеги и без подзорной трубы на версту вперед видела.
— Цыц, сорока! — пригрозила Екатерина, но сердце ее и впрямь охватил холодок. Увидела, как белые чалмы захлестнули одну линию траншей, другую и смяли рогатки.
Тоненькая зеленая линия русских солдат попятилась. В трубу увидела, как упал с лошади, нелепо раскинув руки, генерал Алларт. Екатерина покосилась на Алларт-шу — слава богу, близорукая немка ничего не видела, не то стоял бы в ее бабьем воинстве уже великий стон.
— Ой, бабоньки! Турок на последние шанцы штурмом идет! Возьмет шанцы — быть нашим мужикам растасованным по галерам, а нам — по гаремам! — снова завизжала востроглазая. .
Екатерина хотела было приказать рейтару из лейб-эскадрона, охранявшего вагенбург, взять негодную и посадить под арест в палатке, но в сей миг увидела в подзоре Петра. Тот мчался на своей Лизетте, выхватив огромный палаш, и, видно было, кричал страшно.
«Вот дурной! А ну, как его турецкая пулька заденет?» — заныло у нее сердце. Она хотела его было окликнуть, но куда там, промчался уже к новгородцам.
Что-то скомандовал, и весь полк дружно повернулся. Гулко грянули барабаны, и подзорная труба едва не выпала из рук Екатерины,— новгородцы вслед за Петром пошли в атаку.
«И он, конечно, впереди всех, — она опять поймала его в трубу, — а ведь царь! Мог бы сидеть, как султан в своем гареме, кофе пить! Так нет, лезет под пули, словно сам смерть свою ищет, не думает ни обо мне, ни о детях!» В трубу было видно, как Петр обернулся, что-то крикнул, должно быть «ура!», потому как новгородцы тоже гаркнули «ура!» и, выставив штыки по-мужицки, как вилы, бросились в атаку. В десять минут все было кончено, как на театральной сцене: белые тюрбаны повернули и побежали.
Вблизи же эта сцена представляла страшное зрелище: всюду валялись убитые и раненые, ржали и храпели лошади, отбитые окопы были завалены трупами... Но прорванная линия была восстановлена. Петр проехал вдоль линии новгородцев, благодарил за службу. Солдаты, подняв треуголки на штыки, кричали «ура!».
А Брюс подводил уже резервные батареи. Петр обнял его, сказал просто:
— Спасибо, Яков Виллимович! Подоспел вовремя! — и приказал: — Беглый огонь! Бить по варварам картечью!
Моро де Бразе, наблюдавший сражение из третьей линии (драгуны стояли в резерве, возле самого Прута, где им угрожали поначалу только татарские стрелы с другого берега), впоследствии честно записал в своих «Записках»: «Могу засвидетельствовать, что царь не более себя берег, как и храбрейший из его воинов. Он переносился повсюду, говорил с генералами, офицерами и рядовыми нежно и дружелюбно (avec tendresse et amitie), часто их расспрашивал, что происходит на посту».
