— Они топчут не храбрецов, а трусов! — высокомерно процедил везир. Но Юсуп-паша вдруг спрыгнул с лошади, припал щекой к стремени везира и, задрав голову, застонал: — Прикажи отступать из этого ада, о великий везир! Третий час мои янычары стоят под этим жестоким огнем! Они больше не выдержат!
— И это говорит мне несгибаемый Юсуп ? — Везир презрительно пнул пашу носком сапога.— Опомнись! Разве янычары не били лучшие полки германского цесаря, не гнали перед собой войска Венеции и персидского шаха? А здесь перед тобой какие-то московиты! Прикажи развернуть зеленое знамя пророка и сломи русских! Скажи янычарам, что отдаю им весь лагерь на разграбление со всем царским золотом и всеми девками! Мне нужен только один человек — царь Петр!
Юсугт-паша в ответ снова задрал голову и жалобно пролепетал:
— У нас нет больше знамени, везир! Мы оставили его в русских окопах.
— Так получай, собака! — Везир размахнулся и в гневе сбил чалму с головы паши, благо она держалась на одном ухе.
В этот момент грянул такой гром, словно гроза набрала высшую силу, и огненные молнии пронзили сине-жел-тую пороховую тучу. Это Брюс завернул против янычар двадцатифунтовые орудия, предназначенные для того, чтобы вышибать ворота неприятельских крепостей. Тяжелые ядра прошибали все ряды янычар и долетали до холма, где расположился везир. Взвилась и рухнула лошадь под кегая-беем, ближайшим помощником везира. Конвойцы бросились вытаскивать почтенного кегая из-под лошади, и в это время другое тяжелое ядро смело сразу трех янычар.
— А здесь становится жарко! — рассмеялся генерал Шпарр.
— Да, похоже, русские сейчас нам устроят новую Полтаву! — процедил Понятовский. Он смело подъехал к везиру и почтительно напомнил, как в Полтавской баталии ядро сбило королевские носилки и тем послужило для шведов сигналом к общей ретираде.
— Я сижу не на носилках, а в своем седле! — высокомерно ответил везир, но в эту минуту у подножия кургана с треском взорвалась русская бомба и лошадь везира вдруг встала на дыбы, а затем, не спрашивая своего хозяина, понеслась в тыл. Следом за великим везиром с радостным облегчением последовала и его свита.
Лошадь остановилась только у шатра везира, и Бал-таджи Мехмед, подавая пример хладнокровия, снова уселся на барабан и принялся отдавать распоряжения командирам спагов, дабы остановить бегущих в панике янычар.
Впоследствии историки много спорили, мог ли в тот час Петр наголову разбить турок.
Когда толпа янычар не выдержала огня тяжелых русских орудий и, отхлынув от окопов, ударилась в бегство (а бежали янычары с добрую версту, пока не были задержаны спагами на спасительных холмах), в русском лагере грянуло громкое «ура!» и многие гренадеры примкнули штыки, готовые гнать и преследовать турка. Огненный бой был выигран. В тот миг можно было вывести войска из лагеря, догнать и добить янычар, захватив неприятельский обоз, и найти в нем те запасы, коих не хватало русским. И Михайло Голицын начал было по собственному почину выводить полки своей дивизии из лагеря, дабы завершить сражение полной викторией.
Но времена Суворова, который в сих обстоятельствах непременно бы атаковал неприятеля, еще не наступили.
— Первым к царю подскакал генерал Янус и отрапортовал, что его драгуны никак не могут преследовать бегущих янычар, поскольку лошади слабы и измучены, а свежая турецкая кавалерия большей частью еще не была в деле. Следом за Янусом- явились другие генералы-немцы, окружили Петра у кареты раненого Алларта и дружно стали твердить, что ежели пехота оставит лагерь, то женщины и обоз станут легкой добычей разбойников-татар, которые, конечно же, перейдут Прут и навалятся на лагерь семидесятитысячной ордой. Вот когда, наверное, Петр вспомнил старый морской закон — не брать женщин в боевой поход и не допускать их на боевой корабль!
— И потом, государь, через час стемнеет, и неизвестно, что сулит ночной бой с многочисленным неприятелем...—подал свой голос и генерал Алларт, к которому, как к раненому, было особое уважение.
И напрасно подскакавший Голицын сердито выговаривал генералу Бушу, жена которого всю баталию просидела в карете, заложив уши ватой, что разбойников-татар можно отогнать от лагеря пушками и что ночное сражение только выгодно русским по причине их малолюдства перед неприятелем.
Петр уже принял решение и приказал завернуть гвардию в лагерь.
— А ведь бегут седергесты неустрашимые, бегут! Сейчас бы и ударить на турка! Так нет, господа генералы беспокоятся о своих женах и об обозе...— с досадой говорил Голицын своим адъютантам, отводя гвардию в лагерь.
А Петр устало прошел в свою палатку и наистрожайше приказал денщикам никого к себе не пускать. Он двое суток уже не спал и свалился на кровать замертво.
