А на постах вдоль всей линии лагеря наскоки неприятеля были отбиты оружейным и артиллерийским огнем, янычарский ятаган застрял и сломался в русском щите. Петр и Брюс выдвинули к вечеру против янычар всю резервную артиллерию, и десятки полевых и полковых орудий жестоко били по смешавшей ряды и поломавшей строй беспорядочной толпе. Обученные скорострельному огню петровские бомбардиры не только сеяли смерть и ужас среди янычар, но и легко сбивали легкие турецкие пушчонки, спешно доставленные на верблюдах с переправы.
Балтаджи Мехмед сейчас и без советников-гяуров понимал, что было чистым безумием посылать янычар в атаку, не дождавшись, пока ночью подвезут тяжелые пушки, застрявшие у мостов. Он слал одного гонца за другим, чтобы поторопить тяжелую артиллерию, а солнце уже садилось в сине-желтую пороховую тучу, затянувшую все поле баталии.
Третий час янычары стояли под жестоким огнем на открытом поле, в то время как русские укрывались в шанцах и за рогатками, заваленными землей. Солдаты в тот час благословляли эти обитые железом рогатины, которые они, лаясь и матерясь, тащили с собой за сотни верст из-под Риги. Вбитые в землю рогатки стали надежным щитом и против легкой конницы турок, и против янычар, чувствовавших себя сейчас голыми в этом пустом поле. Выбитые за рогатки, они толпились в трехстах метрах от русских, не решаясь на атаку. Только отдельные храбрецы время от времени выскакивали из этой завывающей толпы, подбегали к русским окопам на ружейный выстрел и палили бесцельно. Но чаще они даже выстрелить не успевали, сраженные меткой пулей русских стрелков, бивших их, как живые мишени, из своих укрытий. И над всем полем баталии гудела русская, а не турецкая артиллерия. Легкие пушчонки — все, что мог выставить в тот вечер везир для контрбатарейной стрельбы,— были сбиты тяжелыми русскими гаубицами, повернувшими затем свои жерла против янычар. Началось настоящее избиение: басовый гул тяжелых орудий, бивших по янычарам и бомбами и картечью, заглушил поле баталии.
Даже отсюда, с дальнего холма, везир видел, что на одного убитого или раненого русского приходится по пять-шесть павших янычар. И все же Балтаджи Мехмед упрямо не давал приказ отступать, надеясь на чудо. Поэтому, когда подскакавший гонец сообщил, что центр русских прорван, везир вихрем сорвался с места и помчался со своей свитой смотреть, как его янычары ломают эти ненавистные рогатки.
— Ты пойдешь в пролом со своими анатолийцами, как только янычары сделают свое дело! — на ходу приказал он начальнику кавалерийского резерва.— И пусть твои спаги возьмут в плен царя Петра живым! Помни: щедрость великого султана возрастет- в таком случае многократно! — Анатолиец послушно завернул коня и помчался в тыл, дабы подвести резерв.
До кургана, где остановился Балтаджи Мехмед со своей свитой, долетала уже не только артиллерийская канонада, но слышны были страшные крики режущихся людей, стоны раненых, храп обезумевших лошадей. Сквозь пороховую завесу везир все же увидел в подзорную трубу, как янычары, взяв передовые окопы у дивизии Алларта, где сломали, а где просто перелезли через рогатки и хлынули в русский лагерь.
Вот он пришел, звездный час! Везир повернулся назад и даже топнул ногой: анатолийская конница запаздывала.
А меж тем в русском лагере раздалось громкое «ура!», и Балтаджи Мехмед не разумом, а чувством понял: вот он, царь!
— Нет ничего страшнее русской штыковой армии! — поежился генерал Шпарр, обращаясь к Понятовскому. И добавил не без злорадства: — Поверьте моему опыту — эти русские сейчас натворят дел! Ведь они бьют во фланг!
Чертов гяур оказался пророком. Через несколько минут густая толпа янычар и впрямь побежала обратно, преследуемая русскими. И только в этот миг подскакал анатолиец.
— Вперед! — прохрипел Балтаджи Мехмед.— Не жалей этих бегущих скотов, заверни их и на их спинах ворвись в лагерь!
Анатолиец склонил голову, и через несколько минут десять тысяч спагов с ревом и улюлюканьем промчались мимо кургана и скрылись в пороховом дыму. Раздались крики и возмущенные вопли — то анатолийская конница топтала своих же янычар. Однако ворваться в русский лагерь спагам не удалось: сначала навстречу им ударили русские пушки, подвезенные Брюсом, а когда спаги все же прошли сквозь картечь, гренадеры-новгородцы встретили их ружейными залпами и гранатами. Гранаты взрывались прямо под ногами лошадей, те вставали на дыбы и сбрасывали всадников, так что сам предводитель анатолийцев был сброшен наземь. Атака захлебнулась, и конница отхлынула вслед за бегущими янычарами.
Из порохового облака, накрывшего долину, выскочил всадник с чалмой, сбитой на одно ухо, с безумными, налитыми кровью глазами.
— Что делают негодники спаги, великий везир! Они топчут, словно своих врагов, моих янычар! — издали закричал он. С трудом можно было опознать в этом безумце грозного предводителя янычар, несгибаемого Юсуп-пашу, чье лицо было украшено почетными шрамами. Теперь знаменитые шрамы были не видны — все лицо было покрыто грязью и густой пороховой копотью.
