Всеволод Васильевич, несмотря ни на что, был очень добр: он-то и нашел через каких-то знакомых Альбине работу в Обществе попечителей, открывающем в Нижнем Новгороде свое отделение. Видно, очень хотел избавить от нее Москву! Но, может быть, ей только казалось, будто в голосе его не было ненависти, а одна лишь усталость? Может быть, он все-таки не мог простить, что, если судьба так поделила: на живую и мертвую, почему именно Альбину она выбрала живой?
Как будто, если бы спросили ее, она не сказала бы, что Валерия больше достойна жизни! Она умела пользоваться жизнью и получать от этого удовольствие, в то время как Альбина… И едва подумаешь, что какой-то замок ремня безопасности является признаком благосклонности судьбы, так становится тошно от этой мелочности!
Она без конца выспрашивала Всеволода Васильевича: выяснили, что произошло вдруг со Смольниковым или нет? Не могло ведь быть так, что человек, перенесший страшную трагедию и уже начавший выползать из душевного кризиса, ни с того ни с его обрушивается на первых же обидевших его женщин, и не просто нападет, но и убивает одну из них, покончив потом и с собой. Или он застрелился от страха, увидев, что натворил? Но зачем, откуда у него эта переделка из газовой «беретты» – оружия скорее разбойничьего, чем предназначенного для защиты?
Как поняла Альбина, на эти вопросы следствие ответа не нашло.
Всеволод Васильевич был единственным, кому она рассказала о причинах, приведших их с Валерией к Смольникову, и, главное, об антураже, которым этот визит был обставлен. Лицо его в эти минуты… Не скоро, знала Альбина, забудет она выражение мучительного бессилия, исказившего его черты:
– Опять – я сама? – пробормотал едва слышно. – Люди для нее были игрушки! Вот и доигралась!
Похоже, он считал, что Валерия во всем виновата сама. Однако Альбина знала: если возможно защитить хотя бы имя бывшей возлюбленной, если не ее жизнь, от грязных пересудов на тему побочных заработков частного детектива в ночное время, Всеволод Васильевич сделает это.
Он сам вел дело. Сам допрашивал Альбину. Ему она, конечно, упомянула о странном мужичке, который вдруг возник в квартире Кирилла Игоревича. Оказалось, это какой-то приживал на даче его зятя, не то истопник, не то садовник, не то сторож, время от времени по просьбе этого самого зятя наезжавший к Смольникову, чтобы навести порядок в его запущенном жилище. Ничего толкового о поведении убийцы он сказать не мог. По его словам выходило, что Смольников внезапно выбежал из дома – и не вернулся. Человек этот закончил уборку, подождал, а потом уехал – и весть о случившемся его как громом поразила. Откуда ему было знать, что надо следить за Кириллом Игоревичем? Его дело маленькое!
Вот и все расследование.
Конечно, Альбина избавила Москву от своего присутствия как можно скорее. Хлопоты все того же Всеволода Васильевича помогли ликвидировать знаменитую подписку о невыезде и получить разрешение на похороны тети Гали. Как не похожа была эта уныло-торопливая церемония на душераздирающие проводы Валерии! Или у Альбины просто не осталось сил даже на сострадание – не говоря уже о страдании?..
Алина Яковлевна на похороны сестры не приехала – сказалась больной. Однако когда Альбина через три дня объявилась в родном доме (надо же ей было хоть где-то жить!), она обнаружила, что причина болезни – грандиозный ремонт. Оказывается, собираясь вскорости переезжать в Москву (до вступления в законные права наследства оставалось всего пять месяцев!), Алина Яковлевна готовила нижегородскую квартиру к продаже.
К великому изумлению Альбины, мать ей вроде бы даже обрадовалась. Правда, ненадолго: пока не поняла, что дочка абсолютно не готова с утра до ночи циклевать бритвочкой, а потом «лачить» паркет, штукатурить и белить осыпающиеся потолки, клеить обои, красить окна… ну, словом, даром заниматься всем тем, за что иначе пришлось бы выложить немалые деньги. Единственным, что несколько утихомирило взрыв ярости Алины Яковлевны, было известие, что Альбина уже завтра должна выходить на работу, – однако при этом отнюдь не отказывается разбирать вечерами старье.
Выглядело это следующим образом: Альбина рылась в вещах, которых скопилось за долгие годы невыносимое множество, сортируя какие-то конверты, открытки, красивые оберточные бумажки, флаконы, коробочки и прочее – что на выброс, что в новую жизнь (Алина Яковлевна сама была величайшая Коробочка, вернее, Плюшкин!), а матушка надзирала за ее деятельностью, то и дело принимаясь причитать, мол, Альбина ничего не ценит, ей ничего не жалко, и вообще – нельзя же совсем ничего не хранить на память!
