Саблю тащит — а сам втихомолку косится на своего государя, как цепной пес на хозяина — угодно ли ему, чтобы разорвал он этого наглеца долговязого.
А Ивану, видать, неугодно. Видать, не пришло еще время.
Пошел он вперед мелкими шагами, глаза потупил, говорит отцу Гермогену елейным голосом:
— Не серчай, святой отец, на моих людишек. Простые они. Простые, да верные. Служат мне верой и правдой, крамолу всяческую истребляют. А ты, святой отец, истинную правду сказал: тому, кто служит Небесному Царю, негоже перед земными царями колени преклонять. Не ты мне, святой отец, — я тебе кланяться должен!
И правда — поклонился настоятелю, низко, в пояс поклонился.
Отец Гермоген стоит растерянный, не знает, что и думать, а Иван продолжает тем же елейным голосом:
— Тому, кто стяжает сокровища небесные — негоже стяжать земные сокровища… не так ли, святой отец?
Почуял отец Гермоген подвох. Глядит на царя с опаской, спрашивает:
— Это о каких сокровищах ты говоришь?
— О земных, святой отец, о земных! Давеча вот этот мой усердный холоп, — небрежный кивок на Малюту, — допрашивал одного здешнего, новгородского купчишку. А я тебе говорил, святой отец, — он у меня человек простой, коли допрашивает, так чего только не удумает. И на дыбу подвесит, и пятки углями прижжет, и ногти клещами вырвет… в общем, не стану я тебя, святой отец, пустыми словесами утомлять. Скажу сразу — не сдюжил тот купчишка мучений и сказал, что лучшие люди новгородские собрали большую казну да отдали ее тебе, святой отец, на сохранение. И что спрятал ты ее, святой отец, в этом соборе. Чтобы, значит, мне та казна не досталась.
— Я за чужие слова не ответчик.
— А я от тебя не ответа прошу… — и пресекся елейный голос, и закричал царь похлеще Малюты: — Отдавай казну, коли не хочешь к Малюте на правеж!
Не испугался отец Гермоген, смотрит царю прямо в глаза:
— Дом этот — Дом Царя Небесного, и то, что мне доверили, под его охраной находится. Если тебе так та казна надобна, можешь, царь земной, по камешку собор перебрать, а я тебе в тех поисках не помощник. Можешь меня отдать псу своему на растерзание — да только ничего он не найдет, ничего не выпытает.
Малюта опять ярится, опять с цепи рвется:
— Отдай мне его, государь! Он у меня заговорит! Он мне все скажет! Развяжу ему язык!
— Нет, — отвечает Иван, — этот не скажет. Этот будет молчать, хоть на куски его порежь. Но мы и без него обойдемся, без него узнаем все, что надобно.
