Александр подошел к Лике, достал откуда-то моток веревки, обмотал вокруг ее рук, другой конец прикрепил к крюку.
Снова пошел к колонне.
Нажал очередной рычажок — теперь цепь поползла вверх, вздернула Лику.
Боль пронзила ее руки.
Цепь наматывается на невидимый барабан, натягивается все сильнее, вот уже Лика оторвалась от пола, потеряв опору под ногами, повисла в воздухе…
Убийца опять нажал какую-то кнопку, и теперь цепь, на которой висит Лика, со страшным скрежетом поехала в сторону квадратного провала. Вот Лика зависла над ним…
Внизу, прямо у нее под ногами, чернеет страшная глубина. Тянет оттуда тьмой и холодом. Тянет оттуда смертью, как из разверстой могилы. Из ее могилы.
А маньяк отошел от колонны, приблизился к самому краю провала, встал напротив Лики, смотрит на нее. В глазах его видна злая, черная радость.
— Ну что, чувствуешь близость смерти?
Лика и хотела бы ответить — но не может.
Язык тяжело, как чужой, ворочается во рту, рот наполняется горькой слюной…
А маньяк смотрит на нее, упивается ее страданиями.
Лика пытается пошевелиться — и чувствует, что левая рука, та, на которой перстень, слушается ее. Да только что от этого проку? Даже если к ней вернутся силы, она ничего не сможет сделать, не сможет без посторонней помощи развязать руки. Да если бы и смогла — упала бы в бездонный провал…
Перстень на левой руке стал заметно теплее.
«Помоги! — взмолилась Лика. — Сделай хоть что-нибудь!»
Какой смысл просить помощи у неживого предмета? Видно, это от безысходности!
— Ну, все! — проговорил маньяк, и злая улыбка коснулась его губ. — Пришло время расплатиться за все!
Лика с ненавистью взглянула на его лицо. Она не может ему ответить словами, но, возможно, есть ответ, более простой и понятный, чем любые слова…
Рот полон горькой слюны.
Лика собрала все силы — и плюнула в ненавистное лицо.
Маньяк инстинктивно заслонился рукой, лицо его перекосилось от ненависти.
— Ах ты, с-сука… — прошипел едва слышно. — Ты за это заплатиш-шь… дорого заплатиш-шь…
И тут черная тень метнулась в воздухе.
Большая черная птица пролетела над головой убийцы, Лика успела разглядеть длинный крючковатый клюв, круглый блестящий глаз. Черным крылом птица задела маньяка по лицу, он инстинктивно отшатнулся, ступил в сторону — и потерял равновесие, качнулся, ступил в пустоту, какую-то долю секунды балансировал на краю провала — Лика успела разглядеть ужас в его глазах, ужас и удивление.
А в следующую секунду он полетел вниз, в холодную черную глубину…
Лике показалось, что он падал долго, нереально долго — но, должно быть, прошло не больше секунды, и снизу донесся глухой удар и крик боли, перешедший в долгий, мучительный стон.
Ну вот, подумала она, справедливость восторжествовала.
Он получил именно то, что готовил для нее, — теперь он лежит там, изувеченный, но живой, и ждет смерти. Он прочувствует приближение смерти, ее неизбежность…
Но только ей-то, Лике, от этого ничуть не легче — она висит на крюке над темной бездной и ничего не может поделать, никак не может освободиться…
Лебедкин подъехал к металлическим воротам завода. Дуся уже ждала его там — успела быстрее его. Она перекинула рубильник на щитке, ворота разъехались, и машина Лебедкина въехала на заводской двор.
Во дворе этом царило запустение. Тут и там валялись припорошенные снегом ржавые детали, куски арматуры и груды битого кирпича. И посреди всего этого великолепия стояла машина — не новый, но аккуратный синий «Опель». Лебедкин вышел из своей машины, подошел к «Опелю» и потрогал его капот.
Капот был теплый.
— Здесь он, голубчик!
— Может, все же вызовем подмогу? — озабоченно проговорила Дуся.
— Вызовем, — ответил Лебедкин без энтузиазма и вдруг насторожился: — Ты это слышала?
— Что-то слышала… — Дуся застыла, вслушиваясь в настороженную тишину.
И теперь оба напарника расслышали доносящиеся из мрачного заводского корпуса приглушенные звуки — то ли стон, то ли плач.
— Это здесь! — Лебедкин кинулся к заколоченной крест-накрест досками двери.
К счастью, доски были прибиты только для вида, напарники вбежали внутрь и оказались в огромном заброшенном цеху.
Теперь звук, который они услышали с улицы, стал значительно громче. Это был не стон и не плач, а монотонный унылый скрип.
Глаза их не сразу привыкли к полутьме, а когда привыкли, напарники увидели посреди цеха подвешенную на цепи молодую женщину. Она медленно раскачивалась, при этом цепь издавала тот самый унылый и жалобный звук. Голова женщины свешивалась на плечо, она не подавала никаких признаков жизни.
— Неужели опоздали? — вскрикнул Лебедкин и бросился вперед.
И тут подвешенная женщина подняла голову и хриплым, сорванным голосом крикнула:
— Осторожно, здесь провал, очень глубокий!
Лебедкин затормозил на самом краю квадратного провала.
— Сейчас мы вас снимем! — проговорил он взволнованно. — А где… он? Где Александр Зимин?
— Он — там! — Женщина показала глазами на темный провал.
И тогда Лебедкин услышал доносящийся из глубины мучительный стон.
