Дверь отошла с легким скрипом, и на пол легла узкая полоса света.
– Расин, – негромко позвал Фиу Лэм. – Вы здесь?
По окну струилась вода, глухо шумело в водосточных трубах, капли ударяли в подоконник. Темно. Лэм прошел в комнату и замер у двери, стараясь расслышать дыхание Расина.
– Ваша светлость…
На полу лежало что-то, будто тюк с тканью. Фиу присел, протянул руку, его пальцы почувствовали колючие нити серебряного шитья, пуговки – ряд граненых шариков, измазанных чем-то теплым и липким… Расин!
Лэм перевернул князя на спину и втащил на кровать. В сумраке белели свечи. Фиу обошел столик, короткими щелчками зажигая их, и через несколько мгновений комната осветилась дрожащими огоньками. Светлое пятно озарило постель со смятым покрывалом, а на нем лежали мощи, обтянутые желто-восковой кожей. От тела тонко, еле ощутимо, сочилась теплая струйка жизни, похожая на вялый ручеек, вот-вот готовый иссякнуть. Чародей рванул тонкий батист рубашки, коснулся впалой груди. Нет, ничего. Провел ниже, до живота. И здесь пусто. Загадочная хворь засела в другом месте. Вот только где?
Шею Расина опутала плетеная золотая цепь, перекрученная и завязанная узлом – князь в судорогах комкал ее. В звеньях застряли светлые волосы. Лэм потянул за цепь и вытащил золотой медальон, мокрый от пота. Червонный овал, будто сам по себе, скользнул из его пальцев, с гулким стуком упав Расину на грудь. Князь дернулся, захрипев – в уголке рта показалась струйка крови. Лэм приподнял его голову и стащил украшение, чтобы не путалось под руками.
В тот же миг, только медальон, звякнув, упал на пол, Расина подбросило. По высохшему телу прошла, крутя, резкая судорога. Князь закашлялся, отхаркивая кровь, и Фиу, схватив его за плечи, наклонил над полом, чтобы тот не захлебнулся.
Кровавый поток иссяк, и Расин уронил голову на подушку, хватая ртом воздух. Князь приходил в себя. Он с усилием поднял прозрачные веки. Глаза в темных впадинах наливались знакомой синевой. Расин шевельнул бескровными губами. Лэм склонился к нему.
– Что?
– Я видел… Я его видел, Фиу… – и потерял сознание.
Лэм присел на край, поправляя сбитое покрывало.
– Выходит, не дурак ваш дядя, – произнес он. – И не чудится ему, – Лэм тронул остывающий от лихорадочного жара лоб Расина. – Кажется, и впрямь отпустило. Только с чего бы?
Фиу встал и прошелся по комнате. Странно, никаких сущностей здесь он не чувствовал. Но кого тогда видел Расин? Или бредил?
Свечи оплывали, роняя на стол белые капли. Их огоньки дрожали в темной луже на полу. Там же лежал брошенный медальон. Створка, изукрашенная чудным рисунком, приковала взгляд Лэма и все не отпускала. Чародей склонился над полом, рассматривая медальон. За окном сверкнула зарница, выхватив из мрака уголок старого сада, глухо зарокотало вдалеке. И такая же зарница полыхнула в голове Лэма, на миг ослепив.
Он схватил медальон за обрывок цепи и попытался открыть, но золотые створки будто срослись намертво. Лэм выдвинул ящик стола. На глаза попался нож для резки конвертов. Фиу сунул лезвие между створок и с силой повернул. Медальон раскрылся, словно раковина, и чародей, оцепенев, замер над ним.
В медальоне лежал тусклый серебристый кулон размером с мелкую монету. А в самой середине его… Лэм сначала принял
Чародей, поддев ножом тонкую нить, поднял кулон над пламенем свечи. Лазурная капля дрогнула. А змейка вспыхнула и начала тускнеть, с каждым мигом все быстрее. Зеленые молнии пробегали по ней криво, ломано, точно тварь содрогалась в предсмертных корчах. Кулон бледнел все больше, а в золотистом облаке над свечой вставала тень змеи такого же рисунка. Видение дергалось, извивалось, пытаясь вырваться из светлого круга, чувствуя, как из него по капле выдавливают жизнь.
Когда змейка в кулоне замерла, утратив всякий цвет, тень в воздухе подернулась дымкой, вздрогнула в последний раз. Исчезла. Зеленоватый отсвет мгновение держался над свечой, но вот истаял и он.
Лэм бросил на стол серый кругляшок, добрел до окна и растворил настежь.
В душные покои ворвалась лунная ночная свежесть. Пахнуло соленым запахом моря, терпко-смолистым – кедровой хвои, и еще чем-то неуловимым. Будто кисловатым. Лимонная цедра… В мокром парке визгливо закричал павлин.
Дождь кончился, только где-то в предместьях еще рокотало – глухо, еле слышно. Гроза уходила на север, за Лафийский хребет. На темном небе, среди облачков, легких, как пух, сиял юный месяц. Из окна виднелся край гавани, мерцавшей огнями. Лэм прислушался и различил где-то робкий звук флейты, которому отвечали переборы струн. Под старинную мелодию вздыхал старый парк. Кедры шелестели, бормоча, что давно уж не видали такого бесчинства, которое разразилось нынче над их головами. «Разве бывало подобное в прежние добрые времена?» – шептали они, как все старики.
– Да уж, времена настали, – тихо сказал чародей. – Одна буря кончилась – другая начинается… – Фиу Лэм прислонился к раме окна и задремал.
