и обряд не затянется, потому что не далее как на вербное
воскресенье предстоит битва между кланами Кухил и
Хаттан, по тридцать воинов с каждой стороны. Так что у
нас едва достанет времени оплакать усопшего вождя и
почтить живого.
– Однако дела мои таковы, что я, хочешь не хочешь,
должен повидаться с молодым вождем хоть на четверть
часа, – сказал перчаточник.
– Послушай, друг, – возразил хозяин. – Какое у тебя
может быть дело? Либо деньги взыскать, либо сделать за-
купки. Так вот, если вождь что-нибудь должен тебе за
прокорм или еще за что, не требуй с него уплаты сейчас,
когда племя отдает все, чем богато, чтобы как можно на-
рядней вооружить своих воинов: ведь когда мы выйдем
навстречу этим кичливым горным котам, самый вид наш
должен показать, насколько мы выше их. Еще неудачней
ты выбрал время, если явился к нам ради торговой сделки.
Знаешь, и то уже многие в нашем племени косо смотрят на
тебя, потому что ты взрастил нашего молодого вождя: та-
кое почетное дело обычно поручается самым знатным в
клане.
– Святая Мария! – воскликнул Гловер. – Надо бы им
помнить, что я вовсе не домогался этой чести и она мне
оказана была не как милость: я принял на себя это пору-
чение весьма неохотно, после настойчивых просьб и уго-
воров. Ваш Конахар, Гектор, или как вы его там зовете,
испортил мне ланьих шкур на много шотландских фунтов.
– Ну вот, – сказал Бушаллох, – опять ты молвил слово,
которое может стоить тебе жизни. Всякий намек на кожи да
шкуры, особенно же на оленьи и ланьи, почитается у нас
провинностью – и немалой! Вождь молод и ревнив к сво-
ему достоинству, а почему – о том, друг Гловер, ты знаешь
лучше всех. Он, понятно, хотел бы, чтобы все, что стояло
между ним и его наследственным правом, все, что привело
к его изгнанию, забылось теперь навсегда, и едва ли он
ласково посмотрит на гостя, если гость напомнит его на-
роду и ему самому то, о чем и вождю и народу не радостно
вспоминать. Подумай, как в такой час глянут здесь на
старого Гловера из Перта, в чьем доме вождь так долго жил
в подмастерьях!. Так-то, старый друг, просчитался ты!
Поспешил приветствовать восходящее солнце, когда его
лучи только еще стелются по горизонту. Приходи, когда
оно будет высоко стоять на небосклоне, тогда и тебя при-
греет его полуденный жар.
– Нийл Бушаллох, – сказал Гловер, – мы с тобой, как ты
сам говоришь, старые друзья, и так как я считаю тебя
верным другом, откровенно скажу тебе все, хотя мое при-
знание могло бы оказаться гибельным, доверься я ко-
му-нибудь другому в твоем клане. Ты думаешь, я пришел
сюда искать выгоды подле молодого вождя, и вполне ес-
тественно, что ты так думаешь. Но я в мои годы не бросил
бы свой мирный угол у очага на Кэрфью-стрит, чтобы по-
греться в лучах самого яркого солнца, какое светило ко-
гда-либо над вереском ваших гор. Истина же в том, что
меня привела к вам горькая нужда: мои враги одолели ме-
ня, обвинили меня в таком, о чем я и помыслить не посмел
бы! Против меня, как видно, вынесут приговор, и передо
мною встал выбор: собраться и бежать или же остаться и
погибнуть. Я пришел к вашему молодому вождю как к
тому, кто сам в беде нашел у меня приют, к тому, кто ел
мой хлеб и пил со мною из одной чаши. Я прошу у него
убежища в надежде, что оно мне понадобится не на долгий
срок.
– Это другое дело, – ответил пастух. – Совсем другое!
Когда бы ты постучался в полночный час к Мак-Иану,
держа в руках отрубленную голову шотландского короля, а
по пятам за тобой гналась бы тысяча человек, чтоб отом-
стить за королевскую кровь, – я думаю, даже и тогда наш
вождь почел бы долгом чести взять тебя под свою защиту.
А виновен ты или безвинен, к делу не относится… Или
даже скажу: будь ты виновен, тем больше был бы он обязан
тебя укрыть, потому что в этом случае и твоя в нем нужда и
опасность для него возросли бы. Пойду прямо к вождю – и
поскорее, пока ничей поспешный язык не сказал ему впе-
ред меня о том, что ты прибыл, да не добавил бы, по какой
причине.
– Уж ты извини меня за беспокойство, – сказал Гловер.
– А где сейчас вождь?
– Он стоит двором в десяти милях отсюда и занят сей-
час погребальными хлопотами и подготовкой к бою:
мертвому – в могилу, живым – в сраженье!
– Путь не близкий. Туда да назад – на это уйдет вся
ночь, – сказал Гловер. – Но я уверен, когда Конахар ус-
лышит, что это я…
– Забудь Конахара, – сказал пастух, приложив палец к
губам. – А пробежать десять миль для горца – что один
прыжок, если нужно принести весть от своего друга своему
вождю.
Сказав это и поручив путника заботам старшего сына и
дочери, быстроногий пастух покинул свой дом за два часа
до полуночи и вернулся задолго до рассвета. Он не стал
беспокоить усталого гостя, но, когда старик встал поутру,
сообщил ему, что вождя хоронят в этот же день и что Эхин
Мак-Иан хоть и не может пригласить сакса на похороны,
однако будет рад видеть его на трапезе, которая последует
за погребением.
