Я хорошенько разжевал корки лайма, которые загодя резал на тонкие полоски, и добавил к ним дольку апельсина. Закинув в рот куркуму, запил ее глотком драгоценной воды. Горечь, скопившаяся во рту, вполне могла вытянуть всю сладость из целой пригоршни сахара. Поморщившись, взболтал отвратительную смесь до однородной массы – получилась мерзкая кашица вполне подходящего цвета. Вот и отлично.
Выйдя на улицу Типпре, я побрел среди ларьков и тележек, с которых продавали всякую домашнюю утварь. Некоторые торговцы настолько преуспели, что приобрели целые здания и верхние этажи использовали для хранения товара. Словом, улица была небедная, и покупатели с деньгами стекались на нее со всех сторон.
Я словно случайно врезался плечом в одну из тележек – несильно, чтобы не перевернуть. Гнев торговца мне ни к чему. Если он решит, что товар в опасности, – сочувствия не дождешься, а вот затрещину схлопотать можно вполне.
– Помогите…
Я приоткрыл рот, и омерзительная жижа просочилась на подбородок. Заметив ее цвет, мужчина отпрянул:
– Не смей нести сюда заразу,
Грязный бездельник? Ничего, потерпим.
Словно не расслышав, я сделал еще пару шагов вперед и, дождавшись, когда вокруг соберется побольше народа, загундосил:
– Воды… Помогите, чем можете! Мне плохо…
Согнувшись пополам, вызвал искусственную рвоту. Тщательно прожеванная масса потекла на землю, и я издал жуткий звук. Подобное зрелище любого выведет из равновесия.
Я знал, что торговец не даст мне и капли воды. Во-первых, не захочет об меня пачкаться, во-вторых – ему совершенно не нужно, чтобы я лишнюю секунду провел у прилавка. И в-третьих, куда проще подать монетку, чтобы отвадить Оскверненного, чем ждать, пока тот наестся и напьется.
Отношение к отверженным многое говорит о нас и о нашем мире. Бросить милостыню члену низшей касты считается куда меньшим грехом, чем преломить с ним хлеб. Почему – непонятно, но уж такой мир сотворил для нас Брам.
– Пожалуйста… Хоть что-нибудь… Помогите!
Я решил усилить впечатление и вытошнил еще немного заранее подготовленной кашицы. На моем рукаве повисла ниточка слюны.
Похоже, торговец уже готов был последовать моему примеру. Позеленев, полез в карман, запустил руку в кошель и швырнул мне несколько монеток без разбора.
– Вон… – Он осекся, сообразив, как воспримут его слова окружающие, и тут же поправился: – Вот это тебе поможет. Купи себе лекарств, купи чего угодно. Бери-бери, бедняжка. – Искренности в его тоне не было ни на грош.
Я подобрал монеты дрожащими руками, позволив нескольким чипам упасть в пыль:
– Спасибо тебе, тысячу раз спасибо,
Я пошарил в грязи, собрал денежки и убрался от прилавка.
Горсть чипов удобно легла в ладонь, и я сжал пальцы, чтобы металл не блеснул в лучах утреннего солнца. Ребенок с деньгами в ручонке, да еще Оскверненный, да еще и воробей любого введет в искушение, так что пересчитывать милостыню на улице стал бы лишь полный недоумок.
Я миновал троицу странников из Лаксины, одетых в облегающие верхнюю часть тела хламиды. Мужчины показывали человеку в ларьке фарфоровые мозаичные плитки, явно пытаясь обменять их на местные ранды. Разговор шел на универсальном языке торговцев.
Окинув их взглядом, я промолчал. Если человек настолько туп, что пытается наменять денег у уличного торгаша, – значит, сам идет мошенникам в руки. Так им и надо.
Ларек остался за спиной; я свернул в переулок, а из него – в другой. У стен сидело несколько бродяг, вытянув ноги прямо в проход. Я подавил вздох, не желая издавать лишние звуки. Пройти мимо них будет нелегко.
Бродяги были одеты в большие, не по размеру, хламиды с капюшонами. В таких и удобно – можно как следует завернуться, – и ночью тепло. Капюшоны бездельники надвинули на глаза, избегая солнечного света.
Белоглазые… Жизнь научила меня держаться от них подальше. Белая отрада – наркотик, который извлекали из смолы растений, – вызывала быстрое привыкание, нарушая умственные и телесные способности. От долгого употребления этой пакости глаза наркоманов становились однородного молочно-белого оттенка и переставали переносить яркий свет. Зубы начинали сверкать, словно слоновая кость. У некоторых утрачивали цвет и десны.
За флакон мутной жидкости белоглазые готовы были совершить любой, даже самый безжалостный поступок. Якобы они продавали все, что имеют, за одну-единственную дозу. Продав свое, принимались за вещи родственников, а когда кончались и они – начинали торговать собой.
Для них не было ничего святого. И ни один человек, оказавшийся поблизости от белоглазых, не мог считать себя в безопасности.
Я замедлил шаг, не желая привлекать к себе внимание. Если воробей спешит – значит, одно из двух: либо попал в беду, либо при деньгах. И так и эдак – легкая добыча.
Белоглазые пребывали в ступоре. Голову на звук шагов поднял лишь один. Я отвел взгляд и как ни в чем не бывало двинулся вперед, однако наркоман заерзал и вытянул руку ладонью вверх.
