– Пусть отвернется от тебя свет Брама, и будешь ты гореть темным огнем! Да почернеешь ты от дьявольского пламени и отвратишься от творения Брама! Да лишишься ты имени своего! Пусть твой белый плащ, твоя сверкающая мантия покраснеют, подобно крови моей на руках твоих, пусть напоминают они тебе о том, что ты сделал! Да померкнет твой свет, да погаснет он навсегда! Пусть отвернется от тебя твоя собственная тень, да останешься ты в одиночестве! Никогда не сможешь ты избрать верный путь, и не задержишься ты надолго ни в одном месте нашего мира! Да будешь ты вечно скитаться и нигде не найдешь себе убежища! Проклинаю тебя, сын адского пламени! Связываю тебя кровью!
Обрызгала Хох бывшего рыцаря-плетущего алыми каплями.
– Связываю тебя Песнью! Никогда не преодолеть тебе преграды, что закрывает путь к цели твоей! И не сможешь ты ни изучить, ни создать ни одного нового плетения!
Говорят, что в этот миг меч Эврама утратил лунный свет. Стал он подобен тлеющему углю. Искривилось его лезвие и превратилось в сплав железного дерева и камня. Тень его отвернулась и обратилась в другую сторону, а плащ из белого льда покраснел, словно кровь. И вскричал Эврам:
– Я не один! Еще до тебя воспитал я восемь учеников, и связаны наши с ними сердца на веки вечные. Мы – девять героев из девяти королевств! И все девять мы разрушили. Мы бессмертны. Нельзя нас ни убить, ни сжечь!
– Теперь вы – Ашура, – ответила Хох. – Девять проклятых созданий, отвратившихся от света и славы Брама. И будете вы нести печать греха своего. И предадут тебя твои собственные ученики! А теперь – прочь!
И голос, в котором звучала сила древней Певицы, заставил Эврама уйти.
Говорят, Хох тем плетением сожгла свою пролитую кровь во имя Брама и тот дал ей силу создать новую формулу. Давно забыта эта история, и мало что можно к ней теперь добавить.
Еще рассказывают, что Хох видела, как дотла сгорел Динтур, и обратила взор туда, где Эврам снискал свою славу. Кто-то слышал, что ушла она к заснеженным равнинам – вроде бы они напоминали ей утраченное белокаменное королевство. Там учила она новых плетущих и запечатала плетением все пути к тому, что сокрыто глубоко под скалами; ни один человек не может более туда пробраться.
Болтают, что потом уступила Хох свое место другим учителям и ушла обучать первых людей искусству Пения. И вроде бы знала она много плетений, кроме тех десяти, что известны сегодня, только формулы эти не дано постигнуть никому, кроме первых людей. Ходят слухи, что на самом деле Хох присоединилась к Ситрам и стала первой смертной среди богов.
Много чего говорят. Но так всегда бывает с историями: их пересказывают, выворачивают наизнанку – и получаются небылицы. Вот и ходят они по свету. Любое сказание рано или поздно превращается в нечто неузнаваемое.
А что касается Эврама – тут все сходится. Смертный, рожденный, чтобы стать рыцарем ордена плетущих, до последнего противостоял тени, пока не поддался ее порче. Забрала его тень, и забыл он истину. Отвратился от славных дел, стал правой рукой тени и темного пламени, и почернела его душа.
Тишина, воцарившаяся в зале, напомнила мне затишье перед бурей, минуту безмолвия, за которой последует раскат грома.
И буря разразилась: грянул шквал аплодисментов – чем не шторм? Кружки и кулаки стучали по столам, выбивая дробь, подобную грому. Потом снова все стихло.
Только в полном молчании и можно обдумать услышанное, насладиться эхом последних слов в хрупкой, как стекло, тишине. Есть в подобном безмолвии нечто умиротворяющее, и посетители таверны с удовольствием в него погрузились.
Мне бы тоже сидеть молчком, однако я, глупец, все разрушил.
– Ты ошибаешься! – Мой выкрик прокатился по залу, словно вопль дворового кота, и присутствующие дружно обернулись.
Сказитель вопросительно выгнул бровь и кивком пригласил меня подойти.
Я зашагал вперед, а вслед потянулся шлейф тишины. В каждом взгляде сквозило осуждение. Ну и черт с ними!
Сказитель приблизился к краю подмостков и уселся, спустив ноги. Снова поманил меня к сцене:
– И в чем же я ошибся, Ари?
– Насчет Ашура…
Я сглотнул комок в горле. Насколько далеко мне позволительно зайти? Ведь весь зал слушает…
Сказитель уловил мою тревогу. Этот миг перед сценой я вспоминаю до сих пор. Он вытащил из кармана серебряную монету и махнул трактирщику:
– Эля на все! Всем, кто слушал!
Хозяин заведения прошмыгнул мимо сцены, на лету схватив серебро, и бросился выполнять заказ, а зал вновь взорвался криками и аплодисментами. Стало шумно, а между нами со сказителем повисла тишина.
Наша личная тишина, уединенное пространство в мире гвалта.
– Так где же моя ошибка?
Я набрал полную грудь воздуха и наконец осознал причину своего беспокойства. Сказитель вновь назвал меня по имени, а я, хоть убей, не мог сообразить, откуда он его знает. Впрочем, эти мысли лишь уводили в сторону от важного разговора.
– Ты сказал, что их было девять.
Сказатель кивнул.
– Вот и ошибка! Их всего восемь.
