Первая формула [litres] полностью

Если вы читаете мое письмо, значит, я уже далеко. Я делал все для того, чтобы вы и остальные воробьи оставшуюся жизнь прожили спокойно. Иной раз приходилось рисковать и волноваться – прошу за это прощения. Знаю: обещал, что никогда не уйду, однако настала пора двинуться на север. Мне пришлось на время глубоко упрятать частичку своей души, а теперь она просится наружу. Север – единственная возможность ее извлечь. Остаться не могу… Позаботьтесь о наших ребятах. Позаботьтесь о любом пропадающем на улицах ребенке – пусть он получит свое местечко в воробьиной колонии. Понимаю, что золото не смягчит ваш гнев, что вам все равно будет больно, но, во всяком случае, вам не придется думать, где раздобыть кусок хлеба.

Может быть, в один прекрасный день я вернусь и ваша боль пройдет.

Люблю вас обоих.

Не пытайтесь пускаться за мной в погоню.

Надеюсь, вы меня простите – даже если не сможете понять. А если не простите – то хотя бы поймете, что я не мог поступить иначе.

Вспоминая то утро, я сознаю, что письмом скорее пытался успокоить себя, чем своих брошенных на произвол судьбы братьев и сестер. Вроде как снял камень с души, сообщив им о своем уходе. Вот только побоялся взглянуть им в глаза и увидеть их боль. Избежал просьб и уговоров. Нет, все же прощание на бумаге – поступок самый что ни на есть трусливый.

Я знал: если решусь на последний разговор – точно никуда не уйду, и подобного риска допустить не мог.

Расчистив стол Митху, я положил послание посередке. Окинув комнату последним взглядом, заметил старый меч. Солнце в окна еще не заглянуло, однако оружие каким-то образом умудрялось сохранять приглушенный блеск, словно серый, идеально отшлифованный камень – тот тоже будто светится.

При виде клинка моя рука непроизвольно сжалась, снова ощутив в ладони привычную удобную рукоять. Я отогнал от себя непрошеное воспоминание. Как бы ни желал я унести меч с собой, тот лишь привлечет ко мне ненужное внимание. Что подумают кутри, увидев вооруженного подростка? К тому же ни в один попутный фургон меня с мечом не возьмут – пожалуй, решат, что я малолетний головорез.

Клинок остался лежать в своих креплениях на стене. Если уж оставляешь прежнюю жизнь позади, то и напоминания о ней ни к чему. Впрочем, подаренный Митху нож я закрепил сбоку на поясе, прикрыв его от любопытных глаз подолом рубахи.

Завершив приготовления, я туго затянул и перекинул через плечо походный мешок. Спустился на один пролет по лестнице и миновал коридор, в котором находились спальни воробьев. Шел почти беззвучно, издавая едва слышный шорох заскорузлыми ступнями. К обуви я так и не приучился, поэтому двигался с привычной сноровкой, приобретенной от долгого хождения босиком или в тряпичных обмотках.

Еще один пролет – и я наконец перевел дух, оказавшись на первом этаже. Все равно страшно – вдруг даже легкий вздох разбудит тех, кто спит чутко. Я замер, услышав странный звук – словно кто-то возил сухой щеткой по камню, – и тут же обернулся.

У меня за спиной подметала пол, как всегда, безропотная маленькая Кайя. Окинув меня спокойным, ничего не выражающим взглядом, она пробормотала:

– Ты уходишь, Ари-ча.

Я кивнул, и она вздохнула, не сводя с меня глаз:

– Навсегда, верно?

Я кивнул еще раз. Кайя вдруг разразилась целой речью:

– Хм… Они всегда уходят. Улетают те, кто однажды забрался в воробьиное гнездо. Ты, Митху и многие-многие до вас. – Каждое слово она подчеркивала взмахом веника. – Они больше не возвращаются, а маленькая Кайя остается здесь, что бы ни случилось. Когда последний камень в стенах воробьиного дома превратится в прах и все рухнет, исчезнет и маленькая Кайя. Пока этого не произошло, буду присматривать за ребятами.

Такого многословного выступления я от нее не слышал ни разу.

– Спасибо тебе. Они расстроятся, когда встанут и увидят, что меня нет.

– Да, расстроятся.

– Может, не будешь говорить, что видела, как я ухожу? Чего доброго, они еще и на тебя рассердятся. Скажут: почему не остановила?