– Останавливаясь на ночь, разгружаем повозки и устраиваемся спать. В тесноте да не в обиде. Тайя с детьми на привалах ночует в палатке. Остальные, включая меня, – под навесами. Располагаться будем так, чтобы укрыться от дождя, а если получится – и от ветра. Для ночлега достаточно. Кроме того, для желающих всегда найдется местечко под повозками.
Никто не возражал.
– Отлично. Итак, рассаживаемся и начинаем рассказывать истории. С хорошей легендой любое путешествие кажется короче. Скалы, ручьи, деревья и небо вам вскоре наскучат, а дорога впереди длинная и тяжелая.
Как выяснилось, прав он был на все сто.
День вознесения молитв незаметно перешел в День заветных желаний, потом наступила Ночь песнопений, а мы все ехали. Ясим не соврал даже в самой малости. Путешествие оказалось тяжелым. Дороги были изрезаны глубокими колеями – обычное дело на Золотом Пути, и мягче они от этого не стали. Ни ногами, ни колесами повозок подобные ухабы не утрамбовать. Каждый толчок сотрясал нас с ног до головы и заставлял зубы клацать так, что я встревожился – не сломать бы!
Во время первого привала я чувствовал себя настолько разбитым, что уже ничего было не надо: лишь бы свернуться калачиком и уснуть мертвым сном. Ко второму привалу усталость усилилась вдвойне. К третьему стало еще хуже.
А вот к рассвету Дня заветных желаний произошел великий перелом. Остальные пассажиры ощутили то же самое.
Никто из моих попутчиков больше не ворчал и не жаловался. Лаксинец, радостно улыбаясь, хлопал в ладоши, аккомпанируя звучавшему в его голове напеву. Ватин сидел скрестив ноги и упершись локтями в колени. Дышал он медленно и размеренно – точь-в-точь как я во время упражнений с гранями восприятия. Молчаливая девочка веселее не стала – лицо ее было таким же скучным и тусклым, как одежда Ватина.
Наконец поездка начала приносить удовольствие. Мы принялись беззаботно чесать языками, и то был первый наш настоящий, примечательный разговор.
Караван остановился, и мы, спрыгнув на землю, побежали размяться в придорожном поле. Впрочем, от повозок и друг от друга на всякий случай старались не удаляться.
Ясим сказал, что тела будут нам благодарны за хорошую разминку. Первые три дня, говорил он, самые трудные, и очень важно их перетерпеть – тем проще будет дальнейшая дорога.
Выйдя на прогулку, я, в отличие от попутчиков, прихватил свой дорожный мешок. Сказывалась старая привычка – имущество из виду не выпускать, а еще лучше – иметь его под рукой.
– Ты так цепляешься за суму, мальчик, словно это единственное твое сокровище в этом мире.
Ватин протянул руку к мешку – вроде как в шутку. Я невольно отпрянул и увернулся, стараясь держать его на расстоянии.
– Да ты пуглив, словно бродячий кот, – усмехнулся попутчик, сделав успокаивающий жест.
Я с трудом сдержал сердитую гримасу. Ватин попал в точку. Время, проведенное на улицах Кешума, научило меня относиться к посторонним людям с опаской. Я все еще помнил одного незнакомца, точно так же вытянувшего ко мне руку… потом было очень больно.
– Прости, – пробормотал я, слегка расслабившись и перестав судорожно сжимать мешок. – Здесь и правда все, что у меня осталось.
Сказал – и самому стало тоскливо. Ладно, на пути к кругу странников было еще хуже. Уже неплохо.
Ватин долго и серьезно смотрел мне в глаза, затем кивнул:
– Тогда понимаю. Извини, что встревожил. – Приложив руку к шее, он добавил: – Клянусь шеей моей и голосом моим – мне и впрямь неловко.
Я улыбнулся, дав ему понять: извинения приняты.
– Покажешь, что у тебя там внутри?
Подобной просьбы я не ожидал. И все же Ватин просил, не требовал… Опустив мешок на землю, я развязал туго стягивающую его горловину веревку.
– Да ничего особенного. Еда, одежда. Больше-то у меня за душой ничего нет.
Нащупав книгу Маграба, я протянул ее Ватину.
Тот бережно принял томик обеими руками – обычно я тоже сдувал с него пылинки.
– Вижу, что это важная для тебя вещь.
Я кивнул, и он осторожно попытался приподнять обложку. В следующий миг на его лице сменилось несколько разных выражений – я даже не успел уловить каждое из них, – и наконец попутчик застыл в замешательстве. Прищурившись, уставился на книгу и прошептал:
– Обложка-то не просто приклеилась…
Не успел я ответить, как Ватин провел над книгой открытой ладонью – и вдруг с чувством рассмеялся:
– Ого, неплохо! Тут плетение, и создано оно с умом.
Он вернул томик.
В мешок я его прятать не стал и с тайной надеждой спросил:
– Можешь его распустить?
Ватин покачал головой:
– Тот, кто сотворил подобное плетение, явно имел свои резоны. Глуп тот плетущий, который попытается его разорвать, не зная, что имел в виду предыдущий мастер. Более того, не стоит этого делать, не понимая последствий. Только полный болван влезет в формулу, запечатавшую чужую тайну. Но… может, ты мне скажешь, почему книга закрыта?
– Если объяснишь, как узнал, что книга запечатана плетением. – Я напрягся, ожидая ответа, однако Ватин молчал. – Ты плетущий?
