– Имею кое-какое представление, – махнул рукой он. – А вот могу ли я считаться плетущим – вопрос крайне спорный. Я больше философ, мыслитель. Философия проще искусства плетения, да и радости доставляет куда больше. – Я не поверил ему ни на грош. – Рассказывай, Ари, откуда у тебя книга, закрытая мастером плетения, да так, что ты не можешь ее открыть?
– Учитель подарил. Говорил, якобы книга содержит тайну моей семьи, и не только. Еще добавил, что открыть обложку я смогу лишь в тот день, когда буду готов узнать ее содержание и сумею применить нужную формулу.
Ватин кивнул, словно ожидал подобного ответа:
– В таком случае я открывать ее тем более не должен. Твой учитель знал тебя куда лучше, чем я. Наверняка у него были веские причины скрывать от тебя тайну. И все же спасибо, что показал книгу.
Я удрученно вздохнул и убрал том в мешок. Наивно было рассчитывать, что Ватин ее откроет прямо с ходу.
– Вот для чего ты направляешься в Ашрам… Хочешь стать плетущим?
– Да, к тому же там есть множество историй и книг, о которых я мечтал с детства. Во всяком случае, так мне говорили.
– Верно говорили.
Я замер, не завязав мешок:
– Значит, ты бывал в Ашраме?
– И это вопрос спорный, – вновь махнул рукой Ватин. – Некоторые риши полагают, что я ни в одной части Ашрама не задерживался надолго, поэтому нельзя считать, что я вообще там был. Говорят, в основном пребываю внутри своей головы. – Он постучал себя по виску. – Вероятно, им не нравится, как я с ними разговариваю. Им кажется, что с ними спорят, а не беседуют. Такая уж у меня привычка – то и дело заставляю их задумываться, а это не всем по душе. – Ватин одарил меня озорной улыбкой, и я тоже невольно состроил рожицу. – В общем, философов в Ашраме недолюбливают.
– Какой он? – возбужденно спросил я.
Сам не ожидал, что беседа заставит меня волноваться.
– Скоро сам все увидишь. Зачем заглядывать вперед? Думать следует о сегодняшнем дне, иначе так и будешь гоняться за облаком в небе. Чем дольше ты за ним бежишь, тем дальше оно от тебя улетает. Глядя на небо, забываешь о земле.
Он указал мне под ноги.
Я невольно опустил глаза. Между нами, извиваясь в траве, скользила змея. Взвизгнув, я отскочил в сторону.
– Ничего страшного, – успокоил меня Ватин и совершил быстрое движение, которое вряд ли можно было ожидать от человека его возраста.
Поймав гадину за кончик хвоста, второй рукой он схватил ее за голову и прижал к себе:
– Эта змейка не опасна.
– Откуда ты знаешь? – спросил я, покосившись на скользкую тварь.
– Смотри внимательно, и тебе откроется суть вещей, – пожал плечами Ватин. – Кроме того, я достаточно прожил, многое повидал и всегда могу сказать, что опасно, а что безвредно. – Он щелкнул пальцем по голове змеи, и та слегка встрепенулась. – Такие малышки кусают лишь раз, затем проглатывают жертву целиком. Оставляю вас наедине и надеюсь, ты обдумаешь этот урок.
Он выпустил рептилию в траву и отошел на десяток шагов.
Должно быть, на моем лице застыло недоуменное выражение, и Ватин добавил:
– Сосредоточься на том, что есть, Ари. Не на том, что будет и когда будет.
– А что есть? Мы находимся у черта на куличках, между местом, откуда уехали, и теми землями, куда направляемся.
Остаток своей речи я на всякий случай пробурчал под нос – вдруг Ватин не расслышит проклятия?
– На куличках так на куличках – и этим тоже можно наслаждаться. В пути у нас полно времени, которое можно провести с пользой для дела, вместо того чтобы сидеть с мрачной миной в углу повозки.
– Что ты хочешь сказать? – проворчал я, искоса взглянув на попутчика.
– Вроде бы мы с тобой еще до отъезда уговорились делиться опытом. Я своей части сделки придерживаюсь, а ты? – улыбнулся он.
Верно… Я от обещания отступать не собирался.
Утро перешло в полдень. Ватин выстругал мне гладкую длинную палку, и я прекрасно провел время, показывая ему трюки, которым научился у хореографа и учителя фехтования Витума. Мой новый товарищ то и дело хлопал в ладоши, восторгаясь ловкими приемами, и в свою очередь преподавал мне уроки философии. Задавал глубокие вопросы о мире и о моей жизни. Заставил задуматься о природе плетений, хотя я до сих пор не слишком представлял, как они действуют и что можно сотворить с их помощью. Знал лишь то, что видел своими глазами. И все же повод для размышлений я получил.
Ватин учил меня интересоваться причинами людских поступков, смыслом их подчинения установленным правилам, хотя частенько эти самые правила основывались на превосходстве в силе и наличии острого меча. Заставлял рассуждать: кто придумывает правила и кто извлекает из них выгоду? Я пытался понять, почему плетения настолько сложны, что их способна освоить лишь ничтожная горстка людей. Почему создатель магии не сделал ее доступной для всех?
Приходилось ломать голову над множеством вопросов, пока она не начинала идти кругом и раскалываться от боли точно так же, как во время изучения граней восприятия.
