– Крайний Север, где-то между морем Баффина и морем Бофорта, территория в несколько тысяч километров, подробно объясню потом, но сначала мы поедем на твой остров.
В Афинах мы взяли такси и через два часа сели на паром до Гидры. Ты устроилась в каюте, а я остался на палубе.
– Только не говори, что тебя укачивает…
– Люблю дышать морским воздухом.
– Ты дрожишь от холода, но хочешь остаться здесь? Признавайся, в морской болезни нет ничего постыдного. Почему ты не можешь сказать правду?
– Потому что грек, которого укачивает, – это неполноценный грек, и нечего смеяться.
– Кое-кто давеча смеялся надо мной из-за того, что я боюсь летать…
– Никто над тобой не смеялся! – Я перегнулся через перила.
– У тебя лицо серо-зеленое, ты замерз, вернемся в каюту, иначе заболеешь.
Я снова закашлялся и перестал сопротивляться, чувствуя, что лихорадка вернулась, думать об этом не хотелось – я был счастлив, что везу тебя на свой остров, и не мог позволить болезни испортить это мгновение.
Я позвонил маме только из Пирея и теперь представлял, какой поток жалоб и упреков обрушится на мою голову. Я умолял не устраивать шумного застолья, объяснив, что мы совершенно вымотались и мечтаем об одном – выспаться всласть.
Мама ждала нас в доме. Я впервые видел ее такой озабоченной, а наш с Кейрой вид ее просто напугал. Она приготовила для нас легкий ужин на террасе, поскольку тетушка Элена решила остаться в деревне и не мешать нам. За столом мама засы́пала нас вопросами, хотя я делал ей страшные глаза, чтобы она на тебя не наседала. Ты включилась в игру и охотно ей отвечала. Новый приступ кашля положил конец застолью. Мама проводила нас в мою комнату. Мы легли на пахнущие лавандой простыни и уснули под шум бьющихся о скалы волн.
На заре ты проснулась и на цыпочках вышла из комнаты – тюрьма отучила тебя долго нежиться в постели. Я был слишком слаб и не мог последовать за тобой. Из кухни доносились ваши с мамой оживленные голоса, и я снова заснул.
Потом я узнал, что после полудня на остров приехал Уолтер.
Элена позвонила ему накануне, чтобы предупредить о нашем возвращении, и он сразу же сел в самолет. Позже он признался, что перелеты из Лондона на Гидру и обратно значительно истощили его сбережения.
Около трех Уолтер, Элена, Кейра и моя мать вошли в комнату. Лица у всех были озабоченные: выглядел я действительно неважно, а из-за жара чувствовал себя совсем плохо. Мама положила мне на лоб компресс, смоченный в отваре из листьев эвкалипта. Одно из ее излюбленных средств, которое, увы, было не в силах победить мою болезнь. Несколько часов спустя мне нанесла визит женщина, с которой я надеялся больше не встретиться, но, на мое счастье, Уолтер имел привычку все записывать и листок с номером телефона «летучей» докторши нашелся между страничками его маленького черного блокнота. Доктор София Шварц села на край кровати и взяла мою руку:
– На сей раз вы, к сожалению, не симулируете. Температура просто зашкаливает, бедный мой друг.
Она послушала мои легкие и сообщила, что у меня рецидив легочной инфекции, так что подозрения матери подтвердились. София сказала, что предпочла бы отвезти меня в Афины, причем немедленно, но погода испортилась, начинался шторм, так что даже ее маленький самолет не мог взлететь. Впрочем, в таком состоянии меня все равно нельзя было перевозить.
– На войне как на войне, – сказала она Кейре, – будем справляться подручными средствами.
Шторм длился три дня. Семьдесят два часа мелтем[2] дул над островом. Могучий ветер Киклад[3] гнул деревья, дом трещал, с крыши свалилось несколько кусков черепицы. Я лежал в своей комнате и слушал рев прибоя.
Мама устроила Кейру в комнате для гостей, но как только свет в доме гас, она перебиралась ко мне и ложилась рядом. В редкие моменты отдыха ее сменяла доктор София. Дважды в день, перебарывая страх, Уолтер садился на ослика и тащился на холм, чтобы навестить меня. Он входил в комнату, вымокший с головы до ног, садился на стул и повторял, как благословенна эта буря. В гостевом доме, где он поселился, ветром сорвало часть крыши, и Элена предложила приютить его. Я был в ярости, что испортил Кейре первое свидание с моим островом, но присутствие близких людей помогло осознать, что с одиночеством, пережитым на высокогорных плато Атакамы, покончено навсегда.
На четвертый день мелтем стих, а с ним ушла и лихорадка.
Вакерс перечитывал почту. В дверь коротко постучали. Он никого не ждал и машинальным жестом выдвинул ящик. Вошел мрачный Айвори.
– Могли бы сообщить, что вы в городе, я бы послал в аэропорт машину.
– Я ехал «Талисом»[4], мне нужно было кое-что дочитать.
– Я не распорядился насчет ужина… – Вакерс незаметно задвинул ящик.
– Вижу, вы все так же невозмутимо спокойны, – со вздохом произнес Айвори.
– Мало кто посещает меня во дворце и практически никогда – без предупреждения. Идемте ужинать, а потом сядем за шахматы.
– Я приехал не играть, мне нужно с вами поговорить.
– Какая серьезность! У вас озабоченный вид, друг мой.
