После отбытия десятидневного задания за линией фронта в регионе к востоку от Вими, 16‑й полк наконец был выведен из района 24 июня и отправлен обратно на Фламандскую равнину. Вечером в тот день полк Листа пересёк бельгийско-французскую границу в первый раз с марта 1915 года. Франц Пфафман был рад покинуть Францию: "Благодарение Господу, мы ушли из противной Франции, которая пережила во время войны слишком многое. Нас переводят туда, где в 1914-1915 гг. уже была пролита кровь столь многих из 16‑го полка … Надеюсь, мир, к которому мы столь стремимся, близок".
Полк Листа явно не был в состоянии действовать где-либо. Так что он был отведён в две деревни во Фландрии весьма далеко от линии фронта, где и оставался до середины июля. Там полк устроил летнее празднество с даровым пивом и соревнованиями "в бросании ручных гранат, беге, эстафетном беге, беге в мешках и перетягивании каната". Не сохранилось записей о беге в мешках ефрейтора Гитлера. В своих воспоминаниях в официальной истории полка, написанных в форме героических мемуаров, Антон фон Тубойф описывает, какое чудесное время было у людей в полку, когда они наслаждались фламандским летом. Однако то, что Тубойф упускает в своём повествовании, столь же примечательно, как и то, что он упоминает. Например, он исключил из истории факт, что в тот период у полка не было достаточно ни пшеницы, чтобы адекватно кормить людей в полку, ни питьевой воды.
Что делало недостаток продуктов для войск ещё хуже, это то, что некоторые солдаты нелегально продавали их русским за линией фронта, занятым на принудительных работах. Более того, имелись жалобы, что люди из полка Листа и двух соседних полков обращались с местным населением слишком снисходительно. Это был знак того, что жёсткая политика Гинденбурга по ведению войны после Соммы не изменила отношения людей в полку Листа по отношению к местному населению. Это также был признак того, что радикализация военных усилий Германии, инициированная Гинденбургом и Людендорфом, не изменила в основе политические и культурные умонастроения людей полка Гитлера, другими словами, что они ни приобрели тоталитарного синдрома, ни были заражены культурой разрушения. Если мы будем смотреть на уровне официальной политики и ведомственной культуры Верховного командования, то довод, что существовала "радикализация войны с тенденцией к систематической, тотальной эксплуатации гражданского населения противника и ресурсов завоёванной территории", может, пожалуй, быть верным. Однако для людей полка Гитлера этой радикализации не произошло. Более того, даже в марте 1918 года немецкие военные власти будут всё ещё жаловаться, что поразительно часто французские женщины, депортированные в Бельгию, навещались немецкими солдатами во время краткосрочных отпусков из тех районов боевых действий во Франции, откуда были депортированы женщины.
Поведение людей в полку Гитлера в самом деле наводит на мысль, что существовало мало чего специфически немецкого, что объяснило бы, почему они продолжали воевать. Другими словами, какие бы изменения ни случились на уровне определения политики, они не принесли резкого изменения в том, как солдаты 16‑го полка смотрели на войну на уровне простых людей. Солдаты также оказались более или менее невосприимчивы к идеологической индоктринации, что подтверждается их предпочтениями в чтении, фактом, что они скорее посылали открытки с изображениями местных видов, чем с патриотическими лозунгами, а также их прохладным отношением к патриотической пропаганде, особенно во второй половине войны. Это не значит, что они продолжали сражаться только из-за "вечных" антропологических групповых процессов, разделения задач в соответствии с готовностью солдат выполнять их, учёта все "за" и "против" в отношении преимущества продолжения выполнений обязанностей, или из инстинкта "дерись или убегай". Все эти факторы могли хорошо работать только потому, что они поддерживались, главным образом, оборонительным национализмом, милитаризмом, который не поощрял простодушного образа мыслей, но обуславливал людей следовать долгу, модели мужественности, которая прославляла военные добродетели, и концепции религии, которая способствовала участию людей в войне или, по крайней мере, помогала им справляться с напряжением, вызванным сражениями. Существовали взаимоотношения симбиоза между этими антропологическими, военно-институциональными, идеологическими и социальными факторами. Социальные и идеологические факторы во всех армиях, вовлечённых в Первую мировую войну, были результатом различных национальных и региональных культур. Однако все они были частью общей европейской культуры, даже если комбатанты в то время не всегда воспринимали это таким образом. Общие тенденции в различных европейских национальных культурах объясняют, почему люди по всей Европе сражались в войне и продолжали делать это более четырёх лет; однако они также объясняют относительное отсутствие эксцессов в ведении войны, зверств и ожесточения на низовом уровне сражавшихся.