После этого жуткого месяца девочка поняла, что хрупкая нить жизни матери в её руках. Горе, оскорбления и чувство вины покрыли её душу коркой, как засохшая кровь. Не осталось ни одного живого местечка. Ей необходимо было найти в себе силы, чтобы создать хоть какую-то защиту, сделать что-то, что могло спасти её от удушья в этой клоаке; но, поскольку она не обладала сильной волей, жадный, изголодавшийся мрак, зародившийся в день смерти отца, вновь поднял голову.
Линден смотрела на мать, и мрак одним рывком расправил крылья, заволакивая сознание с неотвратимостью ночного кошмара, потом разросся, полностью захватив не только мозг, но и руки, тело — и тело понимало, что ему делать, в то время как сознание в отчаянии заливалось слезами, но не могло ни вмешаться, ни остановить. У неё не было выбора. У неё не было своей воли. Она рыдала, но без слёз. Из судорожно сжатых зубов не вырвалось ни малейшего стона или всхлипа, которые могли бы насторожить медсестёр. Мрак застил глаза, и сквозь дымку она едва различила свои руки, вырывающие кислородные трубки из ноздрей матери.
Мрак сыто заурчал и затрепетал от довольного хохота. Смерть — это сила. Это Власть.
— Зато она наконец-то посмотрела на меня. — Лицо Ковенанта размытым пятном маячило перед ней, но Линден ощущала, что её слова корёжат, ломают его, что ему мучительно больно её слушать. — Она пыталась сопротивляться. Но у неё не хватило сил, чтобы управлять своей тушей. Она не могла остановить меня… Наконец всё было кончено. Я знала, что навсегда прервала её тлетворное дыхание и мне уже никогда не придётся им дышать. — Линден больше не дрожала. Внутри что-то сломалось. — Уверившись в том, что всё кончено, я стала действовать так, словно все заранее продумала и рассчитала. Я вытащила у неё изо рта бинты и спустила их в унитаз. Затем вставила на место кислородные трубки. После чего пошла к медсестре и сказала, что, похоже, моя мать перестала дышать.
Вдруг корабль сильно качнуло, и она чуть не упала, но «Звёздная Гемма» тут же выровнялась, и Линден удалось удержать равновесие. Её глаза потемнели и горели жгучей яростью, той же, что и боль, сжигавшая плечо, стекавшая по нему раскалёнными струйками и впитывающаяся, как ручьи в песок, в онемевший локоть. Теперь излучение эмоций Ковенанта стало настолько сильным, что пробилось к ней даже сквозь пелену воспоминаний. В его глазах было потрясение, узнавание, понимание. Глядя на него сквозь слёзы, Линден поняла, что любит его. Любит со всей его проказой и ядом. Эти изъяны были частью его — такого дорогого и желанного. Она видела, как в нём растёт крик, — и не знала, примется ли он кричать на неё или зарыдает вместе с ней. Но она ещё не закончила свой рассказ.
— Я дала ей то, чего она хотела. Господь не давал ей ничего, кроме страданий, и я исполнила её желание. Это было Злом.
В глазах Ковенанта вспыхнул протест. Он знал цену страданиям, да ещё таким, какие ей и не снились, но она не позволила ему заговорить и настойчиво продолжала:
— Вот почему я никогда не верила в Зло. Я боялась его признать, потому что тогда должна была признать и свою причастность к нему. Я не хотела знать твоих секретов, чтобы иметь право не открывать свои… Вот так всё случилось. Я лишила её жизни. И отобрала у неё возможность найти собственный выход, собственный ответ на извечный вопрос: «За что?» Я отобрала у неё шанс на чудесное спасение. Я не дала ей умереть достойно… — Довольно. Об этом можно говорить часами. И она никогда не найдёт оправдания тому, что сделала. — Благодаря мне последним, что она почувствовала перед смертью, был ужас. Животный страх.
— Нет, — не выдержал Ковенант. — Не надо, Линден. Твои самообвинения слишком резки. Ты их не заслужила. — Его лицо осунулось от тревоги за неё, и даже через гранит палубы до Линден доходило его сострадание и желание пробиться к ней сквозь коросту воспоминаний. — Ведь ты была тогда совсем ещё ребёнком. И не представляла себе иного выхода. Но ты не одна такая. В каждом из нас живёт частица Лорда Фоула. Но меня ты спасла. Да ты всех нас спасла.
Линден затрясла головой:
— Нет! Я
