Я читал дальше. Самым ярким событием в молодости Хайдля стали гастроли «Битлз» в 1964 году – единственный примечательный факт, известный мне об Аделаиде середины двадцатого века.
Разумеется, сказал Хайдль, вслушиваясь.
Пример «Битлз», которых, по моей задумке, юный Хайдль видел издалека, когда подрабатывал коридорным в гостинице, где останавливалась знаменитая группа, вызвал у него желание прославиться.
Хайдль отложил газету, ткнул в меня пальцем и, для большей выразительности потрясая им в воздухе, по-змеиному зашипел:
В самую точку! Именно!
И заулыбался, словно только что нашел потерянную кредитку, а потом наклонился вперед, поднял трубку, набрал номер и начал говорить. И минуты не прошло, как он условился еще об одном предоплаченном интервью о своем отрочестве, самым ярким событием которого, по его словам, стал приезд «Битлз» в Аделаиду. Он пересказывал журналисту то, что пару минут назад услышал от меня, выдавая за эпизод своей биографии, чем, собственно, мои фантазии и становились прямо на наших глазах. Только у Хайдля это обрастало подробностями, на которые у меня и намека не было, словно моя версия была лишь блеклым отражением реальности.
Хайдль рассказал, как в отеле завязалась драка: некий фотограф пробрался на этаж, где остановились «Битлз». Джон Леннон врезал этому наглецу, разбил ему фотоаппарат, а самого окунул головой в унитаз. Хайдля, тогда еще юношу-коридорного, вызвали убрать обломки злополучного фотоаппарата. Леннон, который, как вспомнил Хайдль, имел привычку грызть ногти, был пьян и явился в компании нескольких девиц, из которых две прыгнули в постель к Ринго и, полуголые, как ни в чем не бывало распивали с ним чай.
Эта байка выросла в изумительное представление, настоящий мастер-класс, но самое интересное нас ждало впереди.
Ближе к полуночи, продолжал Хайдль, когда он уже собрался уходить, Леннон поинтересовался, давно ли началась его смена; Хайдль ответил, что в полдень.
Трудный день, сказал музыкант, протягивая коридорному пятифунтовую банкноту.
И я, растерявшись, продолжал Хайдль, только и смог промямлить: вечер трудного дня. Помню, Леннон засмеялся, сказав, что это отличное название для песни. А в один прекрасный день я услышал по радио новую песню…
И тут все, что еще оставалось от моего писательского достоинства, окончательно испарилось. Наверное, я даже не отдавал себе отчета в происходящем: я вынужден был работать с человеком, который, по всей видимости, даже не осознавал, что жизнь, которую мы описываем, принадлежит ему, однако с радостью перепродавал вторичные издательские права на отдельные ее главы, по мере того как я их сочинял, попутно превращая мои унылые выдумки в нечто гораздо более увлекательное.
Меня охватила тоска.
Когда-то занятия литературой были моей страстью, стремлением, надеждой. Мечты, мечты. Теперь я не знал, сам ли все это пишу, или, может, моим разумом овладел Хайдль, или даже кто-то пострашнее. Однако чем меньше во мне оставалось уверенности, тем больше мне приходилось искать смысл в жизни Хайдля и его абсурдных бреднях.
Все равно, говорил я себе, ведь у меня есть работа. Да и все атрибуты работы – график, стабильность, распорядок, коллеги – мне отнюдь не претили. Пересекаясь с кем-нибудь из сотрудников в кофейной зоне или в коридоре, я продолжал поддерживать миф о поэтической антологии. Эта ложь меня и тяготила, и забавляла, и будоражила, но, оглядываясь назад, я понимаю, что вряд ли кого-то заботило, лгал я или нет.
Антология средневековой немецкой народной поэзии, надо признать, – необычный заказ, но еще какое-то время издатели могли позволить себе брать нестандартные заказы и все равно оставаться в выигрыше. Каждый в издательстве трудился над своими книгами и отвечал за определенный участок работы: за редактуру, оформление, рекламу, продажи, распространение. С чего бы кому-то беспокоиться о конфиденциальном проекте, который поручен внештатному редактору и обречен на признание и в то же время на забвение сразу после публикации? В атмосфере повсеместной бездарности этот заказ ничем не выделялся. Теперь, по истечении времени, я понимаю, что наше прикрытие вряд ли кого-то ввело в заблуждение. Единственным, кто действительно поверил в эту ложь, оказался я сам. Хайдль с самого начала подцепил меня на крючок.
Мне не хотелось оставлять Сьюзи в Хобарте одну, на позднем сроке беременности, да еще с Бо на руках. Но с того самого момента, как я согласился на эту работу, мы с ней понимали, что для нас это единственный способ не оказаться на улице. Мы руководствовались не тем, что лучше, а тем, что необходимо. И создавалось впечатление, будто все наши действия определяет беременность, которая и влекла меня к Сьюзи, и отталкивала, словно неконтролируемая сила, в одно и то же время центростремительная и центробежная. Мы злились друг на друга из-за пустяков и все чаще ссорились. Вероятно, что-то у нас изначально пошло не так, однако мы не обратили на это внимания, так же как и на многое другое.
