– Молодец, – сказала Зоя и провела ладонью по вихрастым волосам Матвея, отросшим после Москвы.
Матвей, как только отдал конверты Гаеву, позвал Анатолия, и они вместе нашли Илью. Илья сидел у своего костерка, у своей палатки и занимался странным делом: своим острейшим ножом у резиновых сапог аккуратно отрезал от подошвы край. Ребята в недоумении остановились и смотрели (стали наблюдать) за действом. Но, не найдя никаких объяснений этому, подошли, и Анатолий спросил у Ильи:
– Илья, а зачем ты это делаешь – срезаешь?
Илья отвлёкся, поднял на ребят голову, кивнул.
– Однако садитесь.
Ребята сели. И Толик снова спросил, зачем Илья сапоги режет. Илья как будто даже удивился:
– Как зачем? Чтобы легче стали!
Москвичи не то что удивились, но не приняли: как это легче, когда срезанное, дай бог, грамм пятьдесят весит? Это отрезание никак не умещалось в сознании, неужели и вправду это приносит пользу? Ребята даже думали повторить фокус, но решили подождать. Если у Ильи подошва оторвётся, то вот и итог. Но до конца поля Илья преспокойно ходил в этих сапогах. А вот возиться с этим уже не было смысла.
После того как сходили с Ильёй к Ласточке (все лошади как обычно паслись в низинке рядом), осмотрели её, угостили сахаром, договорились наутро о готовности к маршруту, ребята всё решали: неужели эти граммы так важны Илье, что он их срезает? А в столовой Матвей доложил Гаеву о готовности утром выйти в маршрут и долго смотрел с Толиком на новые продолговатые кольца будущего ожерелья, рождающегося в руках начальника партии.
Дождь из сиреневых звезд
Ночью Матвею снилось, как они вместе с Ласточкой идут по сопкам, по воде, как она вздыхает, машет головой, отмахивается хвостом от постоянно жужжащих слепней и пахнет лошадью. А утром, ещё до завтрака, привёл Ласточку на базу и заседлал вьючным седлом. Седланию она по привычке сопротивлялась: набирала в лёгкие воздух, косила глазом – получился ли обман? Но рядом стоящий Илья оценил сноровку Матвея в седлании, а после завтрака помог загрузить и закрепить вьючные ящики. День начинался солнечный и почти без ветра. По небу там и сям, как прибитые гвоздиками, стояли на одном месте пышные, взбитые облака. Летали и щебетали птицы – везде живут. Матвей почти наскоро завтракал: так ему хотелось в путь! Толик проводил его вдоль шумящей водами Ингили и помахал им с Ласточкой рукой, когда они отошли метров на сто. В этом месте был перекат, русло уходило влево. Матвей поднял ботфорты болотников и, осторожно ступая, выбирая ровные камни, стараясь не нахватать воды, перешёл на другой берег, а через двести метров повернул вправо в сопку, по которой вскоре и вышел в створ одной из линий. Ласточка, идущая следом, старательно топала копытами, повод не натягивала – видно, тоже соскучилась хоть по какой-то работе. Сверху с сопки спускался лёгкий ветерок, в котором как будто появился дополнительный едва уловимый запах дыма. Но не дыма от костра, когда он густой и лезет в ноздри, а как будто сверху, с неба, опускается неясный запах. Но вскоре Матвей забыл про него и шёл, поглядывая под ноги, в хорошем настроении рабочего партии, сменившего, пусть на время, рытьё шурфов на пешую прогулку по тайге. Матвей шёл, улыбаясь всем своим в общем-то простым мыслям. А мысли были о доме, о его дворе, о школьных друзьях. «Разъехались по дачам, отдыхают», – без всякой самой малой зависти к ним, думал Матвей. О том, что уже почти два месяца не был (и не хотелось) в кино, что уже прочитаны все книги, что как-то странно рубашка-ковбойка стала рваться. Дорога по сопке в редкой тайге сопровождалась только всполохами птиц, медленным (всё-таки поплыли) движением облаков и потрескиванием ломающихся под ногами упавших с деревьев и высохших веточек. Матвей представлял, как ему обрадуются в отряде, куда он везёт еду. Как будут расспрашивать что да как, напоят чаем, разгрузят Ласточку. В освободившиеся ящики загрузят камни. И всё это: и весёлая зелень листвянок и листьев кустов, и камни, из моха выпирающие, и простор неба, и топанье копыт, и то, что Матвей точно делал необходимое дело, – окрыляло, и сама собой запелась песня:
– Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек! Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек.
Матвей пел песню, пел всё громче и громче, и она у него получалась, и ему было всё в жизни понятно! Ясно! Есть дом. Есть работа. И есть топающая Ласточка, и его ждут в лагере. Всё хорошо, всё правильно!
Привет вам из Вилюйской синеклизы
