Первое вандемьера полностью

– Застрелить человека в парке, где гуляют женщины с детьми! – разгорячился вдруг Алексей Степанович. – Да кем бы он ни был – они что, в самом деле надеются этим сделать жизнь лучше? Поглядел бы я, как поступил бы сам Дулебов, окажись он тогда на месте Богдановича. Кто поставил этих господ судьями над всеми нами?

Кобылянский и Касымов удивлённо уставились на Ветлугина.

– Алексей Степанович, Вы, право, разнервничались перед репетицией, – сказал Касымов.

– Да уж, принимаете всё чересчур близко к сердцу, – поддакнул ему Кобылянский.

И в этот момент пришла Анна Павловна. Как обычно, скорым шагом, плавно летящей походкой, улыбаясь всем до ушей и поглаживая косу, шагала она прямиком к дирижёру.

– Здравствуйте, Алексей Степанович! – произнесла она с неподдельной радостью в голосе, подавая руку для поцелуя. – Я так счастлива снова играть с Вами!

– Поверьте, Анна Павловна, это совершенно взаимно, – ответил он и снова под руку повёл её на сцену.

Ему вдруг стало намного легче, будто самое страшное было уже позади. Она всё та же – лёгкая, улыбчивая, воздушная, ароматная, немного суетливая и зажатая, но ещё прекраснее, чем он помнил. И она здесь, рядом, он видит её, говорит с нею, слышит её игру. И она явно благоволит к нему. Впереди минуты чистого блаженства, ничем не омрачённые.

Они заиграли Второй Рахманинова – и он зазвучал в душе Алексея Степановича ещё громче, чем Первый Брамса. Снова каждая нотка говорила о нём, о ней, о них. Это была новая музыка, никто не знал, как её надо играть. Говорили, сам автор каждый раз делает это по-новому и не всегда по нотам, которые сам же и написал. Для Ветлугина это значило больше свободы, чтобы рассказать своим исполнением о том, что он чувствовал. И его ничуть не тревожило, что никто не способен это понять.

После репетиции Алексей Степанович предложил Анне Павловне прогуляться в Михайловском саду – якобы для того, чтобы обсудить детали предстоящего совместного выступления. Погода стояла чудесная. Народу было немного. Они шли под руку по живописным аллеям сада и молчали. Он был безмерно счастлив лишь оттого, что проводит время с ней вдвоём, наслаждался каждой секундой её присутствия рядом.

Но в то же время его мучил один вопрос. И он понимал, что это стало его idee fixe, едва ли не жизнь готов отдать, чтобы получить ответ. У него не осталось сомнений, что он её любит – по-настоящему, как можно любить даже не раз в жизни, а раз в миллион жизней, ибо лишь одному из миллиона даётся такая любовь. Но что она чувствует к нему? Насколько это взаимно?

Он едва сдерживался, чтобы не признаться ей и не спросить её прямо. Боялся не столько того, что она ответит «нет», сколько того, что, вне зависимости от ответа, Анна Павловна, как порядочная девушка, прекратит всякое общение с ним, даже в ущерб своей едва начавшейся карьере.

Но как ещё можно это выяснить? Он жизненно нуждался в ответе, пусть даже отрицательном. Должен был знать точно, наверняка – так, чтобы не осталось сомнений. Как мать предпочла бы знать, что её ребёнок мёртв, нежели не знать, что с ним – так и Ветлугин предпочёл бы знать, что она не любит его, нежели продолжать мучительно сомневаться. Он не мог поверить, что такая любовь может быть безответной. Но в то же время не мог поверить, что такая девушка может любить его, что такое счастье возможно, реально.

Когда она была рядом, казалось, её глаза говорят о взаимности. Но чем дольше он не видел её, тем меньше был в этом уверен. Может быть, так же она смотрит на всех? Если даже и не на всех, лишь на него одного – может быть, дело тут не в любви, а лишь в особом уважении и восхищении им как человеком и музыкантом?

Понимает ли она, что он её любит? Догадывается ли об этом? Допускает ли вообще такую возможность? Как можно открыть ей всю силу и глубину его чувств, не говоря о них прямо? Как можно узнать о её чувствах, прямо не спрашивая? Он точно знал одно: если она любит его столь же сильно, если он сможет быть в этом совершенно уверен – тогда ничего ему больше не нужно от жизни, тем более какой-то там физической близости. Просто знать, что она его любит – более чем достаточно, чтобы он стал абсолютно, бесконечно, безмерно счастлив.

То, что они так долго шли и молчали, с улыбкой поглядывая друг на друга, и никакой неловкости не порождало это молчание – уже склоняло его сомнения в сторону «да». Музыка Рахманинова всё ещё звучала в их головах и сердцах. Она тоже это слышала. Играла вот этими самыми руками. Она не может не ощущать того же, что и он, не извлекать из самого этого молчания, из этих взглядов под звучащую внутри музыку нечто большее, нежели тысячи слов.

– Скажите, Алексей Степанович, – вдруг прервала она тишину, – Вы ведь лично знакомы с Сергеем Васильевичем?

– Да, мы встречались.

– Я слышала, он три года ничего не писал. Впал в депрессию после того, как Глазунов неудачно исполнил его Первую симфонию. Насколько эти слухи преувеличены?