— Прославим обитель нашу навеки, — вздохнул Кирик, удивляясь упрямству и тупости своего игумена.
— Так где он, говоришь? — снова спросил игумен, начиная чесать свое чрево, что могло свидетельствовать о колебании или же и о полнейшем нежелании прислушиваться к чьим бы то ни было советам, — не привык он жить чужим умом, всегда все решал сам.
— В веже запер его, — еще раз сказал Кирик, — там и будет ждать, не ведая о судьбе своей высокой.
— Вежа высокая — это я знаю. А высока ли судьба? И кто же его усечет?
— Кому велено будет.
— А кто велит?
— Кто захочет прославить обитель перед богом.
— Хм, — хмыкнул игумен, — больно мудрено все это. Иди-ка поспи или помолись, а я тем временем подумаю. А завтра еще потолкуем.
Кирик, видать, не очень и хотел откладывать на завтра, но игумен вытолкал его из кельи и заперся.
Утром он тоже не спешил начинать разговор со своим монахом, и тот, боясь, как бы Маркерий не умер от жажды, проклиная игумена, взял жбан воды и понес заточенному.
— Вот, попей водички, потому что еда повредит тебе при твоих ранах, сказал смиренно Кирик, появляясь в дверях и удивляясь, что юноша не лежит наверху, страдая, а стоит тут, внизу, словно бы ожидая чего-то или стремясь вырваться на волю.
Маркерий попил воды, вытер губы, поставил жбанчик, оба они помолчали немного, потом Кирик перекрестился и сказал:
— Немного погодя принесу тебе еды, а теперь молись.
— Постой, — сказал Маркерий, — тут так мышами смердит, в этой веже, что даже тошно. Дай-ка дохнуть свежим воздухом.
Он хотел было выглянуть из двери, но Кирик испуганно оттолкнул его.
— Увидят, нельзя! Ты весь изрублен. Что подумает братия?
— А что там она подумает? — отрезал Маркерий, теперь уже окончательно убедившись в том, что Кирик замыслил против него что-то недоброе. Он, хотя и был бессилен до крайности от ран своих, легко оттолкнул монаха от двери, так что Кирик полетел торчком, сам выскочил за дверь, запер ее на дубовый засов и, покачиваясь, направился в конюшню, где уже били копытами об землю, почуяв его освобождение, кони — белый и вороной.
Маркерий без промедления вывел своих мостищанских коней, взобрался на белого и выехал из монастыря, никем не замеченный и не задержанный, и исчез, быть может, и навсегда, по крайней мере для всех тех, кто прятался в укрытии этих стен со своей тупостью, леностью и своей бездарностью.
Кирик из башни все видел. Сердцем своим, затвердевшим в упрямом намерении сотворить святого, чувствовал теперь, что все погибло, но еще надеялся на какое-то чудо, торопливо перебирая в мыслях все известные ему случаи из деяний прошлого, и с ужасом убеждался, что ничего там не находит. Звать на помощь стыдился: от кого бы он мог ждать помощи — разве от невежд, которые собрались сюда спрятать свою леность и глупость? Все они, начиная с игумена, ненавидели Кирика, недоумевали, зачем прибился к ним из своих странствий по святым местам, возмущались его высокомерием, считали, что он стоит у них на пути. Разве же игумен не погряз в зависти настолько, что не кинулся поскорее действовать по наущению его, Кирика, из-за этого разве не упущена возможность поставить их монастырь, быть может, выше всех других в целой земле?
Маркерий выехал из монастырских ворот, два коня, белый и вороной, словно в явлении Иоанна Богослова, принесли его когда-то к Кирику и унесли теперь прочь, вместе с этим юношей исчезла последняя надежда на этой земле, монах стал теперь, быть может, и высшей волей между землей и богом, его добротой и мудростью. А что такое доброта и мудрость божия? — думал Кирик. Бог не просто добр и не просто мудр, а больше чем мудр. И не является кем-нибудь как человек на земле, а никем и ничем, пропастью, из которой все рождается и в которую же все повергается. Чтобы постичь это, нужно обладать необычайным разумом. Обыкновенные же люди утомляются от всего необычного, так утомились и в монастыре от Кирика, да и он сам тоже утомился от самого себя.
Стоял, смотрел не на монастырскую стену, за которой исчез Маркерий, смотрел вниз и видел пропасть, бездонную пропасть, видел, быть может, самого бога. Когда-то, во времена Нерона Кровавого, толпа иерусалимская, по наущению первосвященника Анана, вывела первого епископа христианского Иакова на крышу храма и сбросила его оттуда. Что видел тогда святой мученик Иаков, когда летел вниз, в безвесть и славу вечную? Перед тем как вознестись, нужно низвергнуться вниз, в смерть и в пропасть.
— Господи, — молился Кирик, — вразуми меня, и ум мой отверзи, и расслабленное сердце мое подстегни, руки и ноги мои укрепи на дело сие, и очи мои просвети от сна греховного, каковым является жизнь людская на земле…
Он неуверенно шагнул в никуда, нога его повисла в пропасти, руками он хотел удержаться за косяк прорезки, но не хватило для этого сил, и он сорвался с вежи, закричал испуганно и болезненно, никто не пришел к нему на помощь, и он заразился о землю насмерть.
Падая же, подвернул голову, словно бы прятал ее от удара, и когда нашли его тело, то казалось, что хочет он взять, уже будучи мертвым, собственную голову в руки.
