Кирик молчал. Разве он мог объяснить? Он потерял сознание от пережитого потрясения в тот момент, когда вдруг сверкнуло из далеких веков точно такое же видение, как и тут, на воде. Точно так же отрок-воин с отрубленной головой и даже почти с таким же именем: этот Маркерий, а тот Меркурий. Происходило это еще во времена императора Юлиана Отступника, который предал христианство и вознамерился возобновить язычество. Юлиан подошел к городу Кесарии, где был доблестный отрок христианский Меркурий, богородица послала к Меркурию Василия Великого, чтобы тот передал отроку ее волю: пойти на Юлиана, победить его, возвратиться в Кесарию и тут добровольно дать свою голову на отсечение, чтобы стать святым мучеником. Так и произошло, и в веках прославился святой мученик Меркурий Кесарийский. Через века он подал знак Кирику одним взмахом сотворить нового святого — Меркурия Смоленского, хотя для этого следовало всего лишь чуточку переиначить имя Маркерия, который самим своим подвигом в стычке с ордынцами уже завоевал право на святое мученичество.
Для ума не глубокого такое далекое сопоставление навряд ли было бы возможным, не говоря уже о том, что никто бы не стал терять сознание от мысли, пусть даже и весьма неожиданной и очень непривычной и дерзостной. Но ведь Кирик принадлежал к умам необычайным, в этом был убежден прежде всего он сам, поэтому так легко умел удивлять и даже поражать самого себя, вплоть до потери сознания.
Маркерий хотя и привел Кирика в сознание, сам тоже еще не мог похвалиться избытком сил, потому и не рассказал толком, что с ним стряслось в Козельске, но Кирику не очень и хотелось расспрашивать юношу. Он теперь жил только своим неотступным намерением, а для этого он должен был как можно скорее спрятать где-нибудь Маркерия, и даже не спрятать, а запереть, и броситься изо всех сил к игумену. Ведя коней в поводьях, они добрались до обители, и тут Кирик не пустил юношу в конюшню, — почему бы в самом деле этот изрубленный человек должен был валяться среди тварей бессловесных? — а повел Маркерия в деревянную монастырскую башню неподалеку от конюшни, там было сухо, уютно, Кирик положил раненого на деревянной скамье, пообещал принести ему еду, и одежду, и воду, суетливо, с непривычной для него торопливостью вертелся вокруг юноши, быстро спустился вниз по скрипящей лестнице, закрыл тяжелую наружную дверь, заперев ее еще на дубовый засов, на что Маркерий и не обратил особого внимания, потому что не хотелось ему, чтобы кто-нибудь заглянул сюда и увидел его слабым и немощным.
Однако долго довелось ждать Кириковой воды и пищи, так долго, что Маркерий даже уснул и проспал до утра, а монаха все не было. Маркерий спустился вниз, подергал двери, попытался выбраться на волю — не вышло. Он с трудом взобрался на самую верхушку башни, посмотрел вниз сквозь щели очень высоко, чтобы прыгать, да еще и в его состоянии.
Снова ждал с нетерпением и потихоньку проклинал Кирика, который либо забыл о нем за своими молитвами, либо замыслил что-то недоброе.
Кирик же тем временем сидел, запершись с игуменом в келье. Он вбежал к игумену, запыхавшийся и обезумевший, попросил покрепче запереться, чтобы никто не вошел и не подслушал, и только после этого начал таинственно и многозначительно:
— Прославить можем свою обитель, игумен.
Игумен сидел на деревянном твердом топчане, чесал по обыкновению свое чрево под длинной сорочкой, зевал.
— Она и так славна.
— Чем же? — всплеснул руками Кирик. — Разве лишь конями?
— А хотя бы и конями? Конь — тоже божья тварь.
— Грех такое молвить.
— Вот уж и грех! Ты вот перечел такое множество книг, быть может, даже больше патриарха Фотия, а кто тебя знает? Только нам надоедаешь со своими словесами — вот и все. А обо мне повсюду ведомо. По всей земле. Потому что ни у кого таких коней не купишь, как у меня.
— Обитель должна иметь своего святого, — степенно сказал Кирик, святого, игумен.
— Где же ты его возьмешь? Святые на торжище не продаются.
— Имею уже.
— Где же он?
— Тут, у нас.
— Знаешь что, отче, — зевнул игумен, — ты, видать, съел что-нибудь не такое или выпил, хотя и не пьешь ведь ничего, кроме чистой воды.
— Имею святого, — упрямо продолжал Кирик, — и готовую притчу о нем тоже имею.
— Какую же?
Игумен и дальше продолжал чесать свой живот, и Кирик, чтобы не смотреть на такое святотатство, закрыл глаза и заговорил с приглушенной торжественностью:
— Свершилось сие тогда, когда злочестивый хан Батый пошел на Русскую землю, мучил христиан, сжигал церкви и монастыри, проливал безвинную кровь, разрушал города и пленил их. Он явился со своими полчищами и встал в тридцати поприщах от Смоленска.
— Дальше не пошел, потому что пришлось сворачивать в Козельск, хмыкнул игумен, — а ежели бы не козляне, добрался бы он и до нас, грешных.
— К игумену Печерского монастыря, — не слушая своего наставника, продолжал Кирик, — явилась богородица и сказала: «О человече божий, поскорее изыди к тому месту, где молится у тебя угодник мой Маркерий, и рци ему: зовет тебя божья матерь».
