Даже свечей не брали: смеялись, когда лес подставлял ветку или царапал кожу (куда делась боль?), падали и хохотали. Обнимались и звонко целовали щеки, если натыкались друг на друга. Пели песни: с одного края людского моря они перекатывались на другой.
Кто-то оставался. Садились на траву в круг, взявшись за руки, – такая была ночь, можно было смотреть вместе один сон, и то не смыкая глаз.
Другие шли дальше, за край леса. Туда, где проглядывало рыжее зарево.
– Кажется, будто я вас знаю не ночь, – говорила одна девушка своим новым друзьям, – а намного-намного дольше.
Парни усмехались. Тот, что с морщинами у уголков глаз и с седыми волосами – он сказал им, что с такими родился – прикрывал глаза. Будто думал или вспоминал что-то.
Другой вслушивался в голоса птиц, редкие в эту ночь и такие красивые. Складывал из них новую песню. Его так и звали – «Поющий с птицами».
Из леса они вышли держась друг за друга. И когда направились к обрыву – только переглянулись и сбавили шаг. Из-за того, что происходило на пустоши.
За ночь в степи вырос огненный лес. Языки пламени взлетали вверх из самой земли, раскидывали ветки, колыхались под ветром… нет, казалось, что это они разгоняют ветер.
Лес из живого огня. Пламя чертило в ночном воздухе картину – и каждое мгновение она была новой.
Все вокруг молчали и смотрели. Казалось, был слышен только треск огненных языков, которые лизали воздух.
Трое подошли к обрыву и сели на него, свесив ноги. В глазах каждого из них огненный лес был своим: в черных, серых и зеленых глазах он отражался по-своему. Трое прижались друг к другу, но все были зачарованы зрелищем.
Так и просидели – долгие часы, пока ночь не стала клониться к рассвету.
И тогда, к самому его началу, заметили, как рядом мелькнула чья-то фигура, поросшая шерстью.
Первой его увидела девушка. Косматый черный зверь, ростом с высокого человека, длинным носом и огромными лапищами. Почему-то она даже не вздрогнула, заметив это чудовище – и даже тогда, когда разглядела, что половина его тела лишена плоти. Торчали только голые кости.
Крот Некрот сел рядом, на край обрыва, и сложил лапы на груди.
– Как красиво, – сказал он.
Это произошло одним летним вечером, когда родители слепой Энни ушли по какому-то важному делу, а ее оставили наедине с игрушками да старым слугой. Слуга скоро ушел спать, и она сидела одна в своей комнате, стуча об пол деревянными лошадками. Наверное, стрелки часов едва сдвинулись, но ей казалось, что прошло уже несколько часов. Заскучав, она пошла гулять по дому.
Дом у них был большой, и она долго ходила известными путями, любовно и бережно ощупывая стены, углы. Иногда она чувствовала, что вещь лежит не на своем месте и ставила ее туда, где ей полагалось быть. Дело в том, что она была юной хранительницей порядка в доме и всегда все точно помнила: где сейчас висит папин пиджак, где лежат мамины очки. И так каждая мелочь. Родители радовались такой помощи. Только и слышно было от них, например: «Энни, ты не помнишь, куда я могла подевать соль?» или, скажем: «Энни, тебе не попадался мой портсигар?» Но вот слова благодарности она за ответы слышала редко, и все же это ее не расстраивало.
Другой работы по дому родители ей не давали. Да и прочих занятий было наперечет: она боялась других детей – стыдилась своей слепоты – а потому играла сама с собой, старенькими игрушками, которые еще в юности делал ее отец, чтобы заработать себе на хлеб. С ними она разыгрывала рыцарские истории, вроде тех, что рассказывал слуга, иногда – играла в дом, в котором все вещи лежат на своих местах, а в семье все любят друг друга.
«Ведь когда люди не любят друг друга, они расстраиваются. И начинают терять вещи и путать места, – думала Энни. – А еще хуже – бросаться вещами».
Но больше всего ей нравилось так вот гулять по дому, как сейчас.
Обойдя два этажа, Энни решила спуститься в подвал. Он был самым интересным местом: много старых, пыльных штуковин, о которых Энни ничего не знала – как называются и зачем нужны; деревянные бездонные ящики, в которых можно было рыться часами; двери, запертые на замок и поэтому таинственные. Энни много фантазировала о том, что может быть за ними скрыто, даже после того, как отец ответил ей: «Да ничего интересного. Так, шкафы с разными инструментами».
Ну уж нет, думала она. Не может быть ничего скучного за дверью, закрытой на замок. Что-то ведь, значит, там скрывают?
И вот этим вечером Энни решила спуститься в подвал, чтобы поискать что-нибудь интересненькое среди старого барахла, а заодно проверить двери: может, на этот раз отец забыл их закрыть, и тогда…
Но как только она ступила на верхние ступеньки лестницы, ведущей вниз, сердце подпрыгнуло в груди от страха: кто-то ходил там, внизу, в подвале. Она сначала успокоила себя: это же слуга, Билли, – чего пугаться? – и ножки сами повели ее вниз.
