— Извини, — я выдохнул. — Сами мысли об этом заставляют кровь кипеть.
— Н-ничего.
— Я никогда больше не уступлю угрозам или силе, — почти спокойно произнёс я. — И не спущу ни одного унижения. Никому! Даже если вещь, в которой я обитаю, разорвут на куски.
Тишина. Единорожка смотрит на меня почти с ужасом.
— Это чудовищная точка зрения! — наконец, воскликнула она. — Как ты вообще можешь так думать?!
— Ну да, — охотно согласился я. — Дурной максимализм. Я был как раз в том возрасте, в котором от него страдают. Со всем пылом юности отдался великому делу изменения себя.
— Ты понимаешь, что это неправильно, но всё равно продолжаешь так думать? — удивилась она.
— Э, не-не-не, я не говорил что это «неправильно», я лишь согласился с тем, что это «чудовищная точка зрения», — покачал головой я. — Но каждому своё. Да, теперь я понимаю, почему я думаю так, как думаю, но это опыт, который сформировал меня такого, каким ты меня знаешь.
— И что за опыт такой? — она распахнула глаза. — Тебя ненавидели?
— Тоже нет, — я усмехнулся. — Во всем, что со мной случилось, я виноват сам. Ладно, начну почти с самого начала. На свой одиннадцатый день рождения я, воспользовавшись тем, что родители были заняты подготовкой к празднику по поводу рождения сестры, удрал с друзьями на стройку, к которой так-то мне было приближаться запрещено. Там мы на высоте третьего этажа катались на канате, перепрыгивая с одной площадки на другую. Я сорвался вниз. Открытые переломы ног, тяжёлая травма головы, позвоночник не задело лишь чудом. Ещё большее чудо в том, что я остался жив. Это настолько маловероятно, что я считаю, что тогда я умер в первый раз. Соседним зданием была подстанция скорой помощи, и двое врачей пошли гонять нас со стройки как раз тогда, когда я упал. Что тогда происходило я не знаю, но в медкарте было указано, что я провёл сорок секунд в состоянии клинической смерти. В больнице я лежал чуть меньше года.
— Кошмар!
— Да, не самое приятное время в моей жизни. Ежедневно я боролся с собой даже чтобы просто вставать по утрам, потому что каждый раз это был почти трудовой подвиг. Кости ныли, мышцы не слушались, то и дело прошибал пот. Меня мучали постоянные головные боли, но я принимал лекарства лишь тогда, когда они становились слишком сильными, ведь врачи сказали, что так надо, а я верил им безоговорочно. Потом… начались проблемы с памятью, и я учил стихи, несмотря на то, что строчки рассыпались перед глазами. Ухаживал за сестрой, потому что больше её оставить было не на кого… я с самого детства привык к тому, что моё тело — враг, которого надо побеждать изо дня в день. Разве не хочется от такого освободиться, особенно совсем ещё ребёнку? И постепенно, годам к пятнадцати, я выработал тот самый дурной максимализм. Думал, что знаю, как работает мир, и после небольшого спора с другом меня поглотило глупое желание измениться и стать таким-сяким-разэтаким, чтоб прям самого себя уважать. Ну и, поскольку я думал, что знал, как всё устроено, серьёзно подошёл к делу. Психология, сценическая речь, айкидо, гипноз… особенно последнее. Уж с этой игрушкой я так порезвился, что до сих пор жалею.
— Почему? — тихо спросила единорожка.
— Потому что я решил, что это ответ. Добраться до ядра собственной личности, завоевателем прыгнуть в подсознание и навести там свои порядки! Не хочу быть импульсивным, решил Арт, и решил научиться подавлять эмоции. А ещё Арт не хотел чувствовать страх, боль и лень.
— Чего это ты заговорил о себе в третьем лице? — вскинула брови Трикси.
— Твоё дурное влияние, — показал язык я, но тут же спрятал, пока меня за него не схватили. — На самом деле, потому что тот Арт, который всего этого хотел, и тот, кого ты видишь перед собой — это уже разные люди. Что-то у него получилось, конечно. Но вместе с теми вроде как положительными чертами, которые тот Арт частично получил, он ещё стал мной. Да, я практически неспособен испытывать страх, не связанный с угрозой жизни, но в результате я стал вспыльчив и агрессивен. Вместе со способностью владеть собой я лишился немалого куска эмоционального спектра и способности испытывать комплексные эмоции. С болью… ну, не сказать, что ничего не вышло, но все три связанных с её подавлением суггестивных формулы я никогда не использовал из-за побочных эффектов. А, ну и да, лень… вместо неё я теперь ощущаю настолько мучительную скуку, что… даже сравнение подобрать не могу. Я методично и с полной самоотдачей калечил себя, предполагая, что с каждым разом становлюсь только лучше. Катарсис был неожиданным и неприятным, но уж лучше поздно, чем никогда.
— Но ведь ты сделал это сам! Неужели ничего нельзя исправить? — ужаснулась единорожка.
— Поздно заметил. Процесс-то был небыстрый и растянулся почти на четыре года, прежде чем я спохватился. А тогда уже было поздно трепыхаться — из большего легко сделать меньшее, а вот наоборот, увы, нет. Кроме того, я опасался, что, продолжив эксперименты, просто сойду с ума, окончательно и бесповоротно.
