В конце концов Ливия умерла в 29 году, в возрасте восьмидесяти шести лет, после более полувека пребывания на вершине женской пирамиды римского общества{349}. Сочувствующий ей римский историк сообщает, что Тиберий отреагировал на смерть матери с глубокой скорбью – хотя более враждебные источники заявляли, что император не сделал даже попытки посетить мать у смертного одра, ссылаясь на занятость, а затем, когда тело Ливии так сильно разложилось, что церемонию больше нельзя было откладывать, приказал проводить похороны без него{350}. Траурную речь произнес семнадцатилетний правнук Августы, Калигула, – бездельник, давший Ливии прозвище «Улисс в юбке». Похороны были скромными – из принципа бережливости, заложенного Августом, а пепел Ливии поставили в мавзолее мужа – вероятно, в алебастровой урне для праха того же типа, как и у других женщин, членов ее семьи{351}.
Дабы засвидетельствовать почтение Ливии, Сенат опять предложил беспрецедентные для женщины почести, включая предложение обожествить ее и поклоняться ей, как богине. Сенаторы проголосовали за то, чтобы построить арку – монумент в милитаристском духе, на основании того, что «она спасла жизнь не одному из них, воспитывала многих детей и помогала многим заплатить приданое дочерям»{352}. Они также хотели издать указ, чтобы все женщины империи год находились в трауре. Но Тиберий настоял, чтобы дела шли как обычно, запретив обожествлять мать, а также отказался выплатить определенные финансовые посмертные суммы, указанные в ее завещании. Он позволил отметить ее статуями и уступил в деле с аркой на условии, что именно он займется ее воздвижением. В итоге арка так и не была построена. Тиберий заявлял, что, отвергнув обожествление Ливии, он не проявил мелочность, а просто сделал то, что хотела его мать. Сам публичный отказ в почестях мог тогда, как и сейчас, служить пропагандистским целям, точно так же, как и сами почести, – урок, когда-то продемонстрированный Августом при отказе от власти, предложенной ему Сенатом. Даже после смерти его любимой сестры Октавии Август отменил почести, первоначально предложенные Сенатом. Точно так же некоторые в то время считали, что Тиберий держал в уме нечто иное, а вовсе не неприязнь к женщине, которая возвысила его и чьей внушающей ему благоговение власти над собой он, как все считали, сопротивлялся{353}.
Образ Ливии как железной леди Рима, холодной, умной, сторонницы женской политики, является одним из самых стойких в римской имперской истории. Он приобрел широкое распространение в последующих пересказах как в художественной, так и в нехудожественной литературе. Но все эти пересказы и трактовки, как правило, принижают роль Ливии как пионера имперской
Все остальные императоры династии Юлиев-Клавдиев, которые шли по стопам Августа, были прямыми потомками Ливии – но только двое могли заявить о таком же отношении к Августу. И все ясно понимали ее важность в законности наследования ими власти{354}. Поэтому ее портреты продолжали изготавливать, и несмотря на то, что Тиберий отказал в ее обожествлении, Ливия в итоге все-таки стала первой римской императрицей, которую объявили богиней, – хотя ей и пришлось подождать несколько лет, чтобы эта честь была дарована ей одним из ее потомков. После этого в римских провинциальных городах, таких как Лептис Магна, немедленно воздвигли культовые статуи, которые явно приглашали к поклонению ей, как божественной фигуре{355}.
Ливия преодолела забвение и другими способами. Заключение браков в римском Египте сопровождалось вызыванием духов от ее имени, а календари говорят нам, что ее день рождения все еще публично праздновался во время императора Траяна, почти веком позднее{356}. Выглядит замечательным, что даже спустя четыре века некоторые предметы ее одежды и украшений хранились в кладовых или выставлялись во дворце и являлись церемониальными подарками невестам римской императорской семьи. Возникла даже связанная с именем Ливии традиция, когда первая леди пользовалась гардеробом предшественницы и, таким образом, приобретала по ассоциации некое величие и авторитет, которые вещи даровали их первой носительнице{357}.
Еще долго после ее смерти имя Ливии оставалось могущественным в римских политических кругах. Даже Тацит, один из самых суровых ее критиков, высказал ей ворчливое одобрение в некрологе, сказав, что, несмотря на все преступления, которые ей приписывают, трудно не согласиться с тем, что
