Каждый из нас получил три обещанных экземпляра формы и три деревянных плечика — тщательно отполированных, покрытых толстым слоем лака, под которым ясно виднелись многочисленные руны.
— Форму вешать только на них, — строго сказал портной. — Иначе намучаетесь.
Что именно под этим подразумевалось, стало понятно ночью, когда нас с Кастианом разбудили громкие крики, доносившиеся будто снаружи, а выглянув в окно мы увидели вылезшую из соседней дормитории пустую форму, которая медленно, но упорно ползла по стене дома вниз. Удерживаться на плоской вертикальной поверхности при этом она могла только магией.
Потом были еще крики, и топот, и выбежавший из дома хозяин беглянки, сумевший ее схватить до того, как та перелезла через куст шиповника, явно стремясь к воротам.
Отвлекшись от происходящего на улице, мы повернулись к своим шкафам — проверить, насколько плотно сидела наша форма на зачарованных плечиках и не собиралась ли она тоже сбежать.
— Интересно, если бы ее не поймали, куда бы она направилась? — задался я вслух риторическим вопросом.
Кастиан неопределенно хмыкнул.
— А вдруг эти анги разумны? — предположил я. — Не по отдельности, а когда находятся в большой группе? Ну, может, не по-настоящему разумны, а как пчелы или муравьи?
— Веришь, даже знать не хочу! — отозвался Кастиан с чувством. — Без таких знаний сон крепче будет!
Комендант, которого я с некоторым трудом сумел отыскать на следующий день, объяснил, что учеба для первого курса в этом году начнется на неделю позднее, чем для остальных студентов — из-за нового закона, свалившегося на руководителей Академии как снег на голову, менять пришлось все. Главная проблема заключалась в количестве молодых магов — по подсчетам, в этом году их должно было прибыть в пять раз больше обычного, но, судя по всему, реальная цифра окажется еще выше. И всех нужно где-то поселить, одеть, накормить, обеспечить учебниками, аудиториями и учителями. А еще следить за тем, чтобы все эти новые студенты друг друга не поубивали.
Последнюю фразу мой собеседник проговорил с таким глубоким чувством, что я понял — новые студенты друг друга убивать уже пытались, а расхлебывать получившиеся проблемы пришлось бедняге коменданту.
— Ну хоть трупов пока нет? — уточнил я.
— Типун тебе на язык! — вскинулся тот. Если первый день он еще как-то пытался говорить со всеми приехавшими вежливо и на «вы», то сейчас, замученный, с мешками под глазами, он, похоже, обо всех правилах этикета забыл. — Трупов нет и не надо! Знаешь, сколько крови из нас всех выпьют сыскари, если кто-то из парней, уже определенных в студенты, тут окочурится?.. — комендант неожиданно запнулся и смерил меня подозрительным взглядом. — Почему ты не в форме?
— А зачем? — в свою очередь удивился я. Учеба еще не началась, так что все три экземпляра ровным рядком висели у меня в шкафу.
— Затем, что двух простачков, ходивших в обычной одежде, тут уже ножами в бок пырнули! Были бы в форме, не лежали бы сейчас в лечебнице и не охали! Что, думаешь, все приехавшие из чинных да благородных? Да вот ни на финтифлюшечку! Иди форму надень, она хоть как-то защитит!
— Понял, — сказал я, подумав, что теперь ясно, почему комендант выглядит так, будто всю ночь не спал. — А этот, который пырнул, куда делся?
— Сыскари забрали, — буркнул комендант. — Допросят сперва, а потом на Границу поедет без всякого обучения. Так ему и надо, придурку.
Да, жизнь тут определенно кипела, бурлила и даже пенилась через край. Так что я действительно вернулся в нашу с Кастианом комнату, передал ему то, что услышал, и переоделся в форму.
С минуту я постоял, разглядывая материал и пытаясь ощутить в нем какое-то подобие жизни, но сейчас ничего в одежде не выдавало ее симбиотического происхождения. Плотный, гладкий, приятный на ощупь материал с едва заметным узорчатым рисунком. Единственной необычностью было отсутствие пуговиц — стоило запахнуть один край этого длинного камзола поверх другого края, как они слиплись в единое целое, будто бы одежда была сшита прямо на мне. Для того, чтобы форму снять, как я помнил, требовалось всего лишь провести пальцем по половине длины.
Особых дел у нас с Кастианом не было, так что я решил насладиться последними теплыми днями осени — о том, что они последние, еще вчера со знающим видом заявил Дорес — вышел во двор дома и сел на одну из многочисленных, сейчас пустых, скамеек. Сперва сел, а потом и вовсе лег, подложив руки под голову и глядя в голубое небо. Где-то в кустах чирикала неведомая птичка, практически под ухом стрекотал сверчок, издалека доносились голоса будущих студентов, занятых какими-то важными делами.
А у меня никаких важных дел сейчас не было, что меня весьма радовало. Вместо того я любовался небом и редкими белыми облачками на нем и продумывал первое в своей жизни письмо, которое планировал отправить Амане вместе с отрядом аль-Ифрит, когда они закончат дела в столице и поедут назад.
Пока что у меня придумалась одна-единственная фраза, которая была и началом письма, и обращением — «Моей самой любимой кузине». На этом месте я застрял…
