— Иди ложись, — сказала Сидни мужу, когда они вместе устало поднимались по лестнице на второй этаж. Родительство было делом нелегким. Наверное, она сошла с ума, если хотела пройти через это все еще раз. — Попробуй поспать сколько получится. А я пойду поговорю с ней.
— Ты уверена, что я тебе там не нужен?
Сидни покачала головой:
— Ты сделал все, что в этой ситуации полагается делать мальчикам. Теперь я займусь тем, что полагается делать девочкам.
— Спокойной ночи, — сказал Генри, целуя ее, и двинулся было по коридору, но на пороге спальни остановился. — Мне не показалось, Тайлер ведь в самом деле был в двух разных ботинках?
— Нет, тебе не показалось.
— И как я сам до этого не додумался! Я считаю, нам не удалось в достаточной степени опозорить Бэй.
Сидни улыбнулась и открыла дверь дочкиной спальни.
— Джош ни в чем не виноват! — немедленно вскинулась Бэй. Она сидела на кровати в обнимку с подушкой. — Я не сказала ему, что наказана. Мы просто разговаривали. И ничего больше.
Сидни подошла к ней. Коробка «Птичьего молока» и две чашки чая, который уже давно успел остыть, стояли на тумбочке у кровати, где она оставила их вечером, обнаружив, что Бэй пропала. Первой ее мыслью было, что ее дочь похитили, и от накатившей на нее паники комната заходила ходуном в такт ударам готового выскочить из груди сердца. Пока она не обнаружила под окном телефон Бэй, ей и в голову не приходило, что ее дочь могла тайком улизнуть из дому по собственной воле. Бэй никогда ничего не делала тайком. Для этого она была слишком прямолинейна. Но Бэй вошла в мир Мэттисонов, прежде чем Сидни успела остановить ее. «Прямолинейность» была словом не из их лексикона.
— Очень смешно, потому что еще в прошлую субботу, если верить твоим же собственным словам, он вообще не знал, кто ты такая.
— Мы толком… ну, познакомились только в понедельник. В начале учебного года я написала ему записку, где говорила, что, если ему когда-нибудь захочется со мной поговорить, я буду ждать его у школы после уроков.
— Ты написала ему записку?
Записку. Пожалуй, ни в какую другую пору жизни записка не была явлением столь могущественным, никогда изложение твоих чувств в письменном виде каким-то магическим образом не делало их столь реальными, никогда ожидание ответа не становилось столь мучительным, растягиваясь на тысячелетия.
Бэй отбросила подушку и, навзничь упав на кровать, уставилась в потолок. Много лет назад она оклеила его потрепанными обложками от книг, купленных когда-то на распродаже старья в библиотеке. Она перечитывала одну и ту же книгу сотни раз, повсюду таская ее с собой в рюкзаке, пока страницы не начинали рассыпаться, а обложка отваливаться, и тогда она приклеивала ее к потолку, где могла смотреть на нее, точно вспоминая хороший сон.
— Я увидела его, увидела по-настоящему, в первый учебный день и сразу поняла, что мое место рядом с ним.
Надо же было ей из всего того, что она могла унаследовать от Сидни, получить именно эту способность.
— Ох, Бэй.
— Я не понимаю, что в этом такого плохого.
Сидни опустилась на кровать рядом с ней и, взяв подушку, которую отбросила Бэй, сунула ее себе под спину. Немного помолчала, собираясь с мыслями, потом произнесла:
— Дело в том, что в старших классах я встречалась с отцом Джоша.
Бэй тут же уселась прямо.
— Мы с ним не просто встречались. Мы были неразлучны. Это длилось три года. Я любила его так сильно, как никого прежде. Но я любила и то, что давало мне положение его девушки: я была частью его компании, меня принимали. Мы говорили о свадьбе. Я могла часами мечтать вслух о том, как мы поженимся и будем жить в особняке Мэттисонов.
— И что произошло?
— Он порвал со мной в день выпуска. Знаешь, что он сказал? Он сказал: «Я думал, ты все понимаешь». В роду Мэттисонов все мальчики идут по стопам своих отцов. Они работают в семейном бизнесе. И женятся на девушках из хороших семей. Я к числу таких девушек не принадлежала. Поэтому-то я и уехала из Бэскома. Он разбил мне сердце, но еще хуже было то, что он разбил мою мечту жить жизнью нормального человека. Я решила, если здесь нормальной жизни мне не видать, я найду ее где-нибудь в другом месте. Но у меня ничего не вышло.
— Так вот почему ты уехала?
Сидни кивнула.
— Почему ты никогда мне об этом не рассказывала?
Сидни протянула руку и коснулась щеки Бэй, все еще розовой от холода, что придавало ей сходство с китайской фарфоровой куклой с намалеванным красками румянцем.
— Наверное, считала, что причины моего отъезда не так важны, как причины возвращения.
Бэй посмотрела на Сидни, как будто впервые увидев мать взрослыми глазами. Она была так близка, что Сидни чуть не расплакалась. В последнее время она стала слишком сентиментальной.
— Я столького о тебе не знаю, — сказала она.
Сидни знала, что однажды этот день настанет, просто надеялась отложить его еще на пару-тройку лет. Хотя бы пока Бэй не исполнится двадцать.
— Ну, спрашивай, — произнесла она обреченно.
Бэй поджала ноги по-турецки и устроилась поудобнее.
— Хантер-Джон Мэттисон был у тебя первым?
— Да. Дальше?
— Сколько лет тебе было?
— Больше, чем тебе. Дальше?
