— Я уже старый человек, — продолжал между тем Расселл. — Мне осталось всего ничего, так что я хотел бы уладить это дело, пока я жив. Я должен был приехать повидаться с вами. Видите эту цитату, вот здесь? Позвольте-ка, — сказал он, забирая у нее распечатку ее интервью из блога. — Вы тут говорите: «Если бы я не была Уэверли, эти леденцы так хорошо не продавались бы. Потому что я продаю свое имя, свое наследие. Женщины семейства Уэверли — это магические и загадочные женщины из рода, уходящего корнями глубоко в прошлое и широко известного на Юге. Эти леденцы приготовлены по их тайным рецептам. В моих жилах течет кровь Уэверли. Именно это и делает мои леденцы особенными. Именно это и делает меня особенной».
Он закончил читать, и Клер вскинула брови.
— Видите ли, в этой статье все неправда, — сказал он.
— Что вы имеете в виду?
И снова он сунул руку во внутренний карман своего пиджака и вытащил оттуда очередную бумагу. На сей раз это была фотография. Он протянул ее Клер.
На фотографии четыре человека, одетые по моде 1970-х годов, сидели в закругленной кабинке цвета корицы в баре. На щербатом столе между ними стояла полная окурков пепельница и пять-шесть бутылок из-под пива. Расселл Залер, только на сорок лет моложе, сидел рядом с хорошенькой молодой женщиной со светлыми волосами и каким-то неприкаянным видом и обнимал ее за плечи. Рядом с ними сидели темноволосые мужчина и женщина. Темноволосая женщина держала на руках маленькую девочку.
У Клер закружилась голова. Она подошла к крыльцу и присела на ступеньку. Расселл Залер, держась на почтительном расстоянии, двинулся следом и медленно опустился рядом с ней.
От матери у Клер осталось всего несколько драгоценных фотографий. Иногда она ловила себя на том, что даже не помнит толком, как та выглядела. Голос ее уже совершенно стерся у Клер из памяти. Так что эта фотография была как частичка мамы, неожиданно вернувшаяся к ней. Клер указала на светловолосую женщину на фотографии, сидящую с Расселлом Залером рядом, как сейчас сидела рядом она сама, Клер.
— Это… это моя мать.
Расселл Залер кивнул.
Клер пальцем погладила девочку, сидящую на фотографии на коленях у второй женщины. Это была Клер, с лохматыми каштановыми волосами и большими темными глазами, на руках у незнакомки. Она сосала большой палец и сосредоточенно смотрела прямо перед собой, удалившись в то укромное местечко, которое всегда успокаивало ее, в то время как все остальные весело смеялись, как будто в том, что при ребенке ее возраста курят и пьют, не было ровным счетом ничего предосудительного. Клер почти не помнила тот период своего детства, но хорошо помнила свое укромное местечко. Мамиными усилиями с Клер ни разу не случилось ничего плохого, но такая опасность существовала постоянно. Клер всегда терпеть не могла ощущение опасности. Зато ее мать буквально питалась им.
— Мы с Лорелеей встречались, много лет назад, — сказал Расселл. — Я работал в городке Шауни, в Оклахоме, меня занесло туда на какое-то время. И ее тоже. Наши пути пересеклись, как орбиты двух столкнувшихся метеоров. Она была горячая штучка, эта Лорелея. Такую нелегко забыть.
У Клер похолодели кончики пальцев. Она появилась на свет в Шауни, в Оклахоме. Клер никогда не признавалась в этом ни одной живой душе, даже родной сестре, но всю жизнь ей снились сны именно об этом. Вот, наверное, почему этот человек показался ей смутно знакомым, вот почему у нее было такое чувство, будто она его знает. Эта фотография объясняла, почему в его присутствии она чувствовала все эти запахи: табачного дыма, пива, маминой помады. Эти запахи были неразрывно связаны в ее памяти с воспоминаниями о матери. За первые несколько лет своей жизни Клер провела в барах больше времени, чем за все остальные годы, вместе взятые, пока ее мать колесила по стране, неугомонная, точно ветер. Пока не родилась Сидни и Лорелея не вернулась обратно в Бэском.
Клер повернулась к Расселлу и вгляделась в его лицо. Хотя на вид она дала бы ему лет восемьдесят — на двадцать больше, чем было бы сейчас ее матери, — годы пощадили его. Однако глубокие морщины, избороздившие лицо, искажали его черты. Унаследовала ли она от него хоть что-нибудь?
— Вы — мой отец? — чужим севшим голосом спросила она.
Он покачал головой:
— Нет, милая. Я не ваш отец.
Она неловко кивнула, почему-то вдруг смутившись, что выдала себя.
— Но и Лорелея Уэверли вам тоже не мать, — добавил он.
— Вашу настоящую мать звали Барби Пьедпойнт, — сказал Расселл Залер, сидя напротив нее за ее рабочим столом в кабинете.
