Отран лечился в Виль-Эвраре три раза. В первый раз, весной 1967 года, он лежал в детском корпусе. Второй раз он оказался здесь осенью 1970 года. Его отец только что умер. В этот раз у него бывали очень тяжелые минуты, его много раз помещали в особую палату для интенсивного лечения. Третий раз, зимой 1973 года, был таким же тяжелым, как второй. Но в это время движение за секторизацию было в самом разгаре, психиатрические больницы пустели. Решение, держать больного в клинике или нет, принимали на основе соображений срочности и безопасности. В медицинской карте Отрана была запись: «Опасен для себя». Он пытался покончить жизнь самоубийством, и лишь случайно, в последний момент, попытка не удалась. Это случилось 27 января 1973 года.
— Почему он пришел сюда? — спросил де Пальма.
Врач порылся в лежавших перед ним бумагах:
— Потому что он жил в Париже. Вместе со своей матерью.
— У вас сохранился его тогдашний адрес?
— Да. Китайская улица, дом номер 31. Это в двадцатом округе.
Де Пальма быстро записал адрес.
— Были у него друзья? Я хочу сказать, такие же пациенты, как он, с которыми у него были приятельские отношения?
— Были! — ответил врач, который вдруг заговорил громче. — Люди думают, что такие больные, как Отран, ни с кем не разговаривают и не общаются. Так вот, это вовсе не так. Когда у него не было приступов болезни, это был очень общительный молодой человек. Даже любезный, по словам санитаров.
— Вы говорили со мной о его друзьях.
— Да, только что. По-моему, вам повезло. Один из них, Бернар Монен, сейчас находится здесь. Он ждет нас с нетерпением. Должно быть, выкурил уже полпачки сигарет. Идемте!
Они пошли по территории больницы к корпусу «Орион» — точно такому же зданию, как то, которое они покинули. Дюбрей шагал медленно.
— Бернар знает, что сделал Тома? — спросил его де Пальма.
— Трудно сказать! Может быть, узнал, но не желает в это верить. Бернар в молодости был далеко не ангелом.
— Расскажите мне о нем.
— Есть вещи, про которые я не могу говорить. Скажу лишь, что он находится в лечебнице с восемнадцати лет и провел десять лет в одиночной палате.
— Сколько ему лет?
— Шестьдесят пять.
Дюбрей, перешагивая через две ступеньки, поднялся на крыльцо корпуса «Орион» и взялся за ручку большой застекленной двери, но прежде, чем открыть ее, сказал де Пальме:
— Всего один совет: не задавайте слишком прямые вопросы и не спрашивайте слишком настойчиво. Дайте ему простор и покой.
— Надеюсь, я справлюсь с этой задачей, — пообещал де Пальма.
Бернар сидел возле окна и курил сигарету. Указательный и средний пальцы его левой руки были испачканы никотином, ногти порыжели от дыма. Аккуратно подстриженные усы стали желтыми от табака, волосы зачесаны назад. Одет он был в элегантную бежевую куртку и темные брюки.
— Добрый день, Бернар, — поздоровался Дюбрей. — Представляю вам месье де Пальму, который приехал из Марселя, чтобы немного лучше узнать Тома Отрана.
Бернар выпрямился и встал со своего стула. Он был довольно высокого роста, массивный и начинал полнеть.
— Здравствуйте, господа. Я вас ожидал, — громко и звучно произнес он.
Врач повернулся к де Пальме и пояснил:
— Бернар — знаменитый поэт. Вы написали за последнее время что-нибудь новое, Бернар?
— Да, месье псишиатр!
Де Пальма отметил в памяти его странную шепелявую манеру произносить это слово и то, что Бернар сознательно не назвал медика доктором. Бернар отошел немного в сторону, повернулся лицом к бледно-розовой стене и прочел немного в нос:
— Великолепно! Это очень красиво! — воскликнул Дюбрей. — Но мне кажется, что это старое стихотворение. По-моему, я его уже читал.
— Постойте! — пронзительно закричал Бернар. — Я еще не закончил!
Он закрыл глаза, жестом велел всем молчать и стал читать дальше:
Бернар повернулся к своим гостям. Его лицо сияло.
— Я написал это тридцать лет назад. Тома тогда был рядом со мной. Я это помню так, словно это было вчера.
