— Ты прав, — кивнул Котта. — Не думаю, что найдется на свете мужчина, способный вскружить Аврелии голову.
На следующий день Котта и Рутилия вызвали Аврелию в гостиную ее матери, чтобы рассказать ей о принятом решении.
Она пришла, не волнуясь, ступая спокойным, ровным шагом. Сильные ноги, прямая спина, плечи отведены назад, голова вскинута. Возможно, фигуре ее не хватало непринужденности, зато одевалась девушка с исключительным изяществом, не прибегая к помощи высоких пробковых каблуков и драгоценностей. Ее прекрасные волосы — длинные, каштановые — были собраны в тугой узел на затылке. Нежная молочно-белая кожа не ведала грима. Прямой и тонкий, словно у скульптуры Праксителя, нос не выдавал присутствия в ее роду кельтов. Сочные, темно-красные, изящно очерченные губы словно манили к лобзаниям. Подбородок с ямочкой, бледный лоб — высокий и широкий… и фиалковые глаза в оправе из длинных и тонких ресниц, над которыми, подобно черным аркам, поднимались тонкие брови.
Часто на мужских вечеринках заходили споры (редкая обходилась без того, чтобы среди гостей не оказалось двух-трех из многочисленных ее поклонников) о том, в чем же состоит знаменитая привлекательность Аврелии. Одни говорили — в ее умных и бесстрастных глазах. Другие находили особое очарование в замечательной чистоте ее кожи. Иные вспоминали о совершенстве всех черт лица. Немногие страстно шептали о губах, подбородке с ямочкой, о плавных линиях рук и ног.
— Ни то, ни другое, а все вместе, — ворчал Луций Лициний Красс Оратор. — Дураки! Она весталка на выданье — она Диана, не Венера! Недостижимость — вот в чем тайна.
— Нет, это ее фиалковые глаза! — сказал младший сын принцепса Скавра, тоже Марк, как и его отец. — Это пурпур, знак благородства! А сама она — живое, дышащее знамение!
Но когда «живое, дышащее знамение» вошла в гостиную матери, как всегда невозмутимая и безупречная, она вовсе не принесла с собой атмосферу высокой драмы. Вообще-то говоря, характер Аврелии не поощрял излишней патетики.
— Садись, дочь, — сказала Рутилия с улыбкой.
Аврелия села и сложила руки на коленях.
— Мы хотим поговорить с тобой о твоем замужестве, — сказал Котта и откашлялся, желая, чтобы она каким-нибудь вопросом помогла ему выбрать верный тон.
Но дочь просто смотрела на него с некоторым интересом — и не более.
— Что ты об этом думаешь? — спросила Рутилия.
Аврелия пожала плечами:
— Надеюсь, вы выберете кого-нибудь, кто придется мне по душе.
— Мы тоже на это надеемся, — заверил ее Котта.
— А кто тебе не по душе? — спросила Рутилия.
— Например, Гней Домиций Агенобарб Младший.
Котта счел, что она права.
— А еще кто? — спросил он.
— Марк Эмилий Скавр Младший.
— Ах, как жаль! — воскликнула Рутилия. — А мне кажется, что он очень мил.
— Это правда, он мил, — согласилась Аврелия. — Но робок.
Котта даже не попытался скрыть усмешку:
— Чем тебе плох робкий муж, Аврелия? Ведь ты могла бы командовать им!
— Хорошая жена не заправляет в доме, как центурион.
— Ладно, со Скавром покончено. Аврелия свое слово сказала. Есть еще нежелательные кандидатуры?
— Луций Лициний.
— А этот почему?
Она поджала губы:
— Толстый.
— Некрасивый, да?
— Это указывает на отсутствие самодисциплины, отец.
Иногда Аврелия называла Котту отцом, иногда — дядей, но всегда к месту. Когда во время беседы видно было, что он выступает в роли отца, она обращалась к нему как к отцу.
— Ты права, так оно и есть, — признал Котта.
Рутилия попробовала зайти с другой стороны:
— А кого ты бы предпочла?
— Честное слово, мама, у меня никого на примете нет. Я буду вполне счастлива, если выбор сделаете вы с отцом.
— Чего же ты ждешь от брака? — спросил Котта.
— Мужа, подходящего мне по положению, любящего… и нескольких прекрасных детей.
— Детский ответ! — разочарованно заметил Котта. — Будь взрослее, Аврелия.
Рутилия весело взглянула на мужа:
— Скажи же ей, Марк Аврелий, скажи!
Котта откашлялся.
— Хорошо, Аврелия. Ты ставишь нас в трудное положение. На сегодня я имею тридцать семь официальных просьб о твоей руке. Ни одного из твоих поклонников, преисполненных надежд, нельзя с ходу отвергнуть как совершенно недостойных. Некоторые из них занимают положение гораздо выше нашего, некоторые намного богаче нас, а иные опережают нас и в том, и в другом. Понимаешь ли ты, в чем заключается трудность? Выбрав тебе мужа — одного из многих, — мы превратим отвергнутых в злостных своих недругов. Нам с матерью нет дела до них, но твоим братьям эти враги могут значительно осложнить жизнь — впоследствии. Я уверен, это ты понимаешь.
— Понимаю, отец, — серьезно сказала Аврелия.
— К счастью, твой дядя Публий нашел единственно возможный выход. Ты сама выберешь себе мужа, дочь моя.
На миг она потеряла самообладание:
— Я?
— Ты.
Она прижала ладони к вспыхнувшим щекам:
— Но это же… это же не по-римски!
— Согласен. В Риме так не принято. А чем ты смущена, Аврелия? Боишься, что не сможешь принять решение? — спросила Рутилия.
— Нет, не в этом дело, — сказала Аврелия. Краска схлынула с ее лица. — Просто это… Ну ладно. — Она встала. — Я могу идти?
— Да, конечно.
