— Да, и забудут, что им надо делать. Война вылетит из их памяти! Голову выше, Квинт Лутаций! По крайней мере, это самое галльское племя из всех галлов на италийской стороне Альп, и германцы не перейдут Пада, пока не обгрызут его так, как голодный человек объедает куриные косточки. Наши люди далеко уйдут от германцев и унесут с собой все ценное. А земля никуда не денется. Мы отберем ее, когда придет Гай Марий.
Катул Цезарь поморщился, но сдержался. Он уже испытал на себе, каким колючим может быть язык Суллы. И кроме того, узнал, каким безжалостным был Сулла. Каким холодным, несгибаемым и решительным.
Странно близок он Гаю Марию, хотя… они свояки. Или были свояками. «Отделался ли Сулла от своей Юлиллы?» — гадал Катул Цезарь. В долгие часы раздумий о Сулле он вспомнил слух, прошедший среди братьев Юлиев Цезарей и их семей еще в то время, когда Сулла вдруг возник из небытия и начал участвовать в общественной жизни, а потом женился на Юлии. Говорили, будто для такой жизни он нашел деньги, убив свою мать (или мачеху?). А еще — любовницу. И племянника. «Когда придет время возвращаться в Рим, — думал Катул Цезарь, — обязательно следует проверить эти слухи. О нет, не стоит использовать их явно и сразу. Умнее припрятать их на будущее, когда Луций Корнелий вознамерится стать претором. Не эдилом, пусть порадуется этому званию, тем более что при этом его кошелек похудеет. Претором. Да, претором!»
Когда легионы вошли в лагерь под Вероной, Катул Цезарь знал: первое, что ему надо сделать, — послать сообщение о печальных событиях при Атесе быстрой почтой в Рим. Если он этого не сделает, то Сулла сообщит сам — через Гая Мария. Важно было, чтобы Рим узнал его версию событий первой. В случаях, когда оба консула находятся на театре военных действий, послание в Сенат должно быть адресовано лидеру Палаты. Поэтому Катул Цезарь адресовал свой доклад Марку Эмилию Скавру, принцепсу Сената, сопроводив его личным письмом, в котором излагал подробности случившегося. Он доверил отчет и письмо, тщательно запечатанные, молодому Скавру, сыну принцепса, приказав галопом доставить все в Рим.
— Он у нас лучший наездник, — вкрадчиво объяснил Сулле Катул Цезарь.
Сулла поглядел на него с той же ядовитой иронией, как и при беседе по поводу мятежа.
— Знаешь, Квинт Лутаций, ты обладаешь самым изощренным видом жестокости, с каким я сталкивался, — сказал он.
— Хочешь отменить приказ? — насмешливо осведомился Катул Цезарь. — У тебя есть на это право.
Но Сулла только пожал плечами и отвернулся:
— Это твоя армия, Квинт Лутаций. Делай, что хочешь.
А он уже сделал, что хотел. Послал молодого Марка Эмилия Скавра скорой почтой в Рим с новостями о собственном позоре.
— Я выбрал тебя, Марк Эмилий Младший, потому что не могу придумать худшего наказания для труса из такой славной семьи! Ты принесешь своему отцу сообщение о военной неудаче и твоей трусости, — ровным голосом сказал ему Катул Цезарь, непогрешимый.
Молодой Скавр — мертвенно-бледный, сильно похудевший, презираемый, — стоял, вытянувшись и стараясь не встречаться с командующим глазами. Но когда Катул Цезарь объявил, с каким поручением тот поедет, глаза молодого Скавра — более бледная, менее красивая копия зеленых глаз его отца — невольно обратились к надменному лицу Катула Цезаря.
— Пожалуйста, Квинт Лутаций! — испуганно воскликнул он. — Пожалуйста, умоляю, отправь кого-нибудь другого! Позволь мне увидеться с отцом в свое время!
— Твое время, Марк Эмилий Младший, — это время Рима, — ледяным тоном отрезал Катул Цезарь. — Ты галопом поскачешь в Рим и отдашь принцепсу Сената мой консульский пакет. Хоть ты и оказался трусом на поле битвы, но, к сожалению, ты у нас лучший наездник. Имя у тебя достаточно известное, оно обеспечит тебе лучших коней на всем пути. Не бойся! Германцы далеко. Они на севере. Тебе никто не будет угрожать.
Молодой Скавр, как мешок в седле, ехал миля за милей в Рим — по Анниевой дороге, потом по Кассиевой, более короткому, но скверному пути. Голова его качалась в такт, зубы стучали, словно удары сердца, действуя удивительно успокаивающе. Временами он разговаривал сам с собой.
