Катул Цезарь поджал губы. Он посмотрел на свой длинный римский нос. Красивый представитель красивого рода, светлые волосы, голубые глаза, надменное выражение лица.
— Ты слишком много времени провел с Гаем Марием. Такое поведение не подобает патрицию.
Сулла так сильно хлопнул по ремням своей кожаной юбки, что зазвенели металлические украшения.
— О, ради всех богов, оставим трескучее фразерство, Квинт Лутаций! Меня уже тошнит от исключительности патрициев! И прежде чем ты начнешь свои тирады в адрес нашего с тобой начальника, позволь мне напомнить тебе: когда дело касается отношения к солдатам и командования, Гай Марий против нас — как Александрийский маяк против свечки! Как военный специалист ты не лучше меня. Но у меня есть перед тобой преимущество: я учился военному ремеслу под руководством Александрийского маяка, поэтому моя свеча светит ярче, чем твоя!
— Способности этого человека сильно преувеличивают! — процедил сквозь зубы Катул Цезарь.
— О нет, совсем нет! Можешь блеять и мычать об этом сколько угодно, Квинт Лутаций, но Гай Марий — Первый Человек в Риме! Человек из Арпина взял вас всех одной рукой и разбил наголову.
— Удивляюсь, что ты такой его сторонник, но обещаю тебе, Луций Корнелий, что никогда этого не забуду.
— Еще бы!
— Я дам тебе совет, Луций Корнелий. В будущем несколько поменяй свои приверженности. Иначе ты никогда не станешь претором, не говоря уже о консульстве.
— О, мне нравятся неприкрытые угрозы, — спокойно отреагировал Сулла. — Кого ты пытаешься обмануть? Я такой же патриций, как и ты. И если настанет такое время, когда для тебя же будет полезнее лебезить передо мной, — ты будешь лебезить! — Он посмотрел на Катула Цезаря лукаво. — Знаешь ли, придет день, и я буду Первым Человеком в Риме. Самым высоким деревом в лесу, как Гай Марий. А такие высокие деревья срубить невозможно. И если они все-таки падают, так это потому, что гниют изнутри.
Катул Цезарь ничего не ответил. Сулла сел в кресло и подался вперед, чтобы налить себе вина.
— А теперь о нашем мятеже, Квинт Лутаций, — продолжал он. — Выбрось из головы всякую надежду, что у меня не хватит смелости дойти до самого конца.
— Признаюсь, я тебя совсем не знаю, Луций Корнелий, но за эти два месяца вполне смог оценить твою твердость. Ты готов почти на все, чтобы поступить по-своему, — сказал Катул Цезарь. Он разглядывал свое старинное железное сенаторское кольцо, словно хотел почерпнуть из него силы. — Я говорил это раньше, повторю и сейчас: не будем больше говорить о мятеже. — Он громко сглотнул. — Я согласен с решением армии отступить. На одном условии. О мятеже никому ни слова.
— От имени армии — я согласен.
— Я бы хотел лично отдать приказ об отступлении. После этого… полагаю, ты уже выработал стратегию?
— Абсолютно необходимо, чтобы ты сам отдал приказ об отступлении, Квинт Лутаций. В том числе тем, кто ждет нас снаружи. Да, стратегия разработана. Очень простая стратегия. На рассвете армия снимается с места и уходит отсюда как можно быстрее. До наступления завтрашней ночи все должны перейти мост и двигаться на юг от Тридента. Самниты ближе всех располагаются к мосту, поэтому они смогут охранять его, пока не переправятся прочие, а затем перейдут мост сами — последними. Мне же сейчас необходимы инженеры, потому что как только последний солдат перейдет мост, его придется разрушить. Жаль, что он построен на каменных столбах: их мы снести не успеем. Германцы смогут восстановить переправу. Но у них нет инженеров, а это значит, что работа займет значительно больше времени, чем у нас. Возведенный ими мост может еще несколько раз разрушиться, пока Бойорикс будет переводить через него своих людей. Если он захочет идти дальше на юг, ему придется пересечь реку именно здесь, в Триденте. Поэтому следует максимально замедлить скорость его продвижения.
Катул Цезарь поднялся:
— Тогда давай покончим с этим фарсом. — Он вышел из комнаты и остановился, внешне спокойный. Уже начался процесс восстановления dignitas и auctoritas — достоинства и авторитета. — Наша позиция здесь непригодна для обороны, поэтому я отдаю приказ о полном отступлении, — произнес он решительно и отчетливо. — Я дал Луцию Корнелию подробные инструкции, так что командовать отступлением будет он. Однако я хочу, чтобы вы поняли: слово «мятеж» должно быть забыто. Это ясно?
Офицеры пробормотали что-то утвердительное. Все они были рады, что о мятеже можно больше не думать.
Катул Цезарь повернулся, чтобы вернуться в комнату.
— Можете быть свободны, — бросил он через плечо.
Когда командиры разошлись, Гней Петрей оказался рядом с Суллой и пошел вместе с ним к мосту.
— Я так понял, что все прошло хорошо, Луций Корнелий. Он справился лучше, чем я ожидал. Лучше, чем это сделали бы другие, подобные ему, клянусь.
— За самомнением у него еще жили остатки ума, — просто отозвался Сулла. — Но он прав, слово «мятеж» больше никогда не должно быть произнесено.
— От меня его не услышат, — горячо заверил Петрей.
