Мальчик удалился. Логов проводил его невеселым взглядом и потом перевел глаза на мать.
— Эльвира Сидоровна, — заговорил он с остановками, что всегда показывало его неудовольствие и протест, — я не стану скрывать от вас… того тягостного впечатления… которое произвело на меня все… что я увидел и услышал в этом доме.
— Как?! — с видом оскорбленного достоинства хозяйка выпрямилась в кресле. — Тягостного?
— Да. Прошу теперь выслушать меня. Сцена во дворе, невольным наблюдателем которой я оказался, была первым толчком… Что это за барское презрение к людям? За что вы так жестоко оскорбили детей? Чем они хуже вашего сына? Я понимаю, что говорю вам горькие и неприятные вещи, но вам нужно их знать.
— Признаться, вы не очень любезны! — вырвалось у Эльвиры Сидоровны.
— Я совершенно не любезен, однако не собираюсь извиняться. Второе, что неприятно поразило меня, — это ваше… это ваша вредная убежденность в какой-то исключительности Вадима, которой вы не скрываете даже от него. Вы никогда не задумывались над тем, к чему может привести ваше постоянное захваливание сына?
— Но если он того заслуживает? — Эльвира Сидоровна встала и, возмущенно подняв плечи, пересела к столу. — Не понимаю, чего вы от меня хотите!
Виктор Петрович тоже поднялся и заходил по комнате.
— Хвалить можно и нужно, — продолжал он, — но как и когда хвалить. Неумеренная похвала портит ребенка. Он начинает думать, что все сделанное им хорошо, что сам он лучше других, поскольку им постоянно восхищаются. Согласны вы со мной? Мы должны быть разумно требовательными к нашим детям и научить их быть требовательными к самим себе. Неужели вы станете спорить?
— Вы… вы слишком много берете на себя! — не заботясь больше о приличии, закричала хозяйка. — Только помните, что Вадим — мой сын, и я вправе воспитать его так, как считаю нужным!
— Но поймите… Минутку… Теперь и я буду отвечать за воспитание вашего сына, — возразил учитель. — Вы напрасно…
— Нет, не напрасно! Это вы напрасно взялись меня учить! Молоды еще! Да, да, молоды!
Говорить дальше было бесполезно, и Логов поспешил уйти.
Выйдя от Храмовых, учитель облегченно вздохнул.
«Ну и народ! А хорошо, что я у них побывал: дело начато…»
Логов миновал несколько кварталов и вдруг очутился перед просторной расчищенной площадью, вокруг которой среди наваленной буграми земли, гравия, песка и щебня начинали обрисовываться бетонные ступени трибун.
«Стадион!» — Виктор Петрович взобрался на глиняный холмик у водопроводной траншеи.
С высоты лучше был виден весь огромный амфитеатр. Неподалеку справа работал экскаватор. К нему один за другим подходили порожние и отходили с наполненными кузовами самосвалы. Слева, продолжая траншею, над которой стоял Виктор Петрович, грохотала землеройная машина. На противоположном конце площади, в прогалине, оставленной между трибунами, вероятно, для ворот, виднелась белая от извести бетономешалка. Рядом с нею тоже стояло и двигалось несколько грузовиков. Всмотревшись, Логов различил на берегу реки еще два экскаватора. Они рыли котлован.
«Для чего это? — недоумевал учитель. — Помещение для спортсменов? Не похоже… Стой, стой! Это же, наверное, бассейн! Стадион и тут же водная станция. Ну, конечно!»
— Шамрин! — услышал Виктор Петрович за своей спиной. — И ты в столовку? Жена, выходит, отказалась кормить?
Учитель оглянулся: группа рабочих проходила мимо него.
«Пожалуй, мне тоже нужно пообедать». — Логов направился вслед за рабочими.
— Яков Матвеич, до заданной не дошел? — спросил парень в газетной треуголке на голове вместо фуражки.
Яков Матвеич, широкоплечий, кажется уже немолодой мужчина (лица его учитель не видел), не глядя на парня, отвечал:
— Дойдешь, когда грунт ни к черту. Камень один.
«Наверное, экскаваторщик», — решил Виктор Петрович, невольно прислушиваясь к разговору.
— Слыхал я, что Зернов тебя обходит: за вторую тыщу кубов перевалил, — с ехидцей бросил парень в газетной треуголке.
— Разве худое дело? Молодец! — спокойно проговорил экскаваторщик.
— Да я не говорю, что худое, а тебе-то небось досадно: всегда первым был, и вдруг какой-то молокосос…
— Сам ты, видать, молокосос, — укоризненно покачал головой Яков Матвеич. — Зернов — справный экскаваторщик, хотя и молодой. Думаешь, ежели он меня в соревновании побьет, плакать стану? Глупой ты! Радоваться надо, что первейшие назади остаются, а другие — помоложе да посмекалистей — дальше нас, стариков, идут. На том и стоит все наше общество. А вот про тебя, парень, я ничего доброго не слыхал. Только языком работаешь, и то не к месту.
— Ага, Федька, дали тебе прикурить! — смеялись над парнем товарищи. — Федька скажет, как в лужу станет…
Логов тоже улыбнулся.
«Как это он сказал: «Радоваться надо, что первые становятся последними, что молодые дальше стариков идут». Умный дядька. Если бы все так думали!..»
Рабочие свернули к длинному зданию с высокими окнами и, пропустив Якова Матвеича вперед, веселой гурьбой повалили в дверь.
