Виктор Петрович вошел за ними в большой двусветный зал со множеством столов, покрытых клеенкой. У открытых окон, с одной и другой стороны, стояли туи, пальмы, какие-то цветы в крашеных кадках.
Логов нашел свободное место у окна. Рядом за кружкой пива (порожняя водочная бутылка валялась за цветком) сидели двое мужчин, курили, выдыхая друг другу в лицо смешанный запах табачного и спиртного перегара.
— …А мне, грю, наплевать, что ты бригадир. Видал я таких начальников, — осипшим голосом тянул один.
Его собеседник согласно кивал головой, иногда грозил кому-то кулаком и выкрикивал что-то непонятное.
— Я, грю, сам бригадир… да! Жинке своей указывай, а мне нечего указывать. И пошел ты… Тоже мне начальство! Видали таких. Я сам, грю, начальство. А то, подумаешь, бригадир!..
И не было конца этому разговору.
Логов пересел за другой стол.
Худощавый мужчина лет сорока пяти, с большим родимым пятном на левой щеке, что-то чертил огрызком карандаша на бумажной салфетке и объяснял соседу, молодому человеку в очках:
— Видишь, чего я хочу. Смотри! Под землей, когда уголек оттуда повытаскают, пустое место остается. У нас его породой забивают. Для того, сам знаешь, машины такие есть — закладочные. Неудобные, скажу я тебе, машины: к ним породу нужно подбрасывать, транспорт, значит, давай опять же людей. А что, если эту самую пустоту заморозить?
— Как заморозить? — недоумевал сосед.
— А так. Вот сюда шланг с водой подвести, тут машину поставить холодильную… вот… и заморозить. Водички-то в шахте полно и возить не надо — по трубе пойдет. Дешево и сердито.
— Погоди, погоди! Так лед же через пару дней растает!
— Держи карман! Хоть сто лет пролежит.
— Мудреное что-то. А впрочем… Как это ты додумался?
— Как додумался? Люди подсказали. Помнишь, когда за Первым Шурфом новую шахту бурили? Я туда ходил. Знаешь, что они сделали, чтоб грунтовую воду придержать? Взяли да заморозили землю кругом ствола. Тут-то я и скумекал. Хочу такое рацпредложение внести. Как думаешь?
— Подавай. Там разберутся. А я, если что, поддержу.
«Смотри-ка, видно, простой горняк, а что придумал!» — одобрительно кивнул Виктор Петрович.
Подошла официантка. Заказав обед, Логов наскоро поел и снова отправился по квартирам.
Готовясь к встрече с «ужасным хулиганом», как назвала Степного Тамара Львовна, Виктор Петрович волновался больше обычного.
Ученик жил на Первом Шурфе — в самой старой, давно запустелой части шахтерского городка, где уцелело всего пять-шесть покосившихся и почерневших от времени деревянных лачуг. Земля здесь тоже была черная от угольной пыли. Кругом — ни деревца, ни кустика. В тихие летние дни Первый Шурф изнывал от зноя, а при малейшем ветре над поселком поднималась удушливая черная метель. Неподалеку виднелся осевший и кое-где поросший травой террикон брошенной шахты, развалины каких-то построек, ржавые обломки рельсов.
Логову показалось, что перед его глазами чудом ожило страшное прошлое царской России.
С трудом отыскал он среди развалин ветхий домишко, где жил Степной, и постучал в низкое оконце. Никто не вышел к нему. Учитель заглянул во двор: хозяев не было видно. Только минут через десять из-за угла показалась дряхлая старуха с ведром. Сделав несколько шагов, она останавливалась и долго отдыхала. Логов торопливо подошел к женщине, взял ведро, налитое водой только до половины, и спросил, куда нести.
— Ох, спаси тебя Христос, сыночек, — хрипло и часто дыша, сказала старуха. — Вот сюда… — Костлявым пальцем она указала на тот самый домишко, какой интересовал Виктора Петровича.
— Вы Степная? — спросил учитель.
— Нет, сынок, Степная с сыном у меня на хватере стоит.
— Вот они мне и нужны. Я учитель Алексея.
— Такой молодой и уже учитель? Нынче-то, правда, все грамотные. Это мы темными жили, темными и помрем… Ставь сюда. Дай бог тебе здоровья, подмогнул старухе.
Логов опустил ведро на лавку возле дверей.
— Родные не жалеют, так хоть чужой пожалел, — продолжала женщина, со вздохом и причитаниями опускаясь тут же на лавку. — Ох, царица небесная… Матерь божия… И где ты, смерть моя?
— А что родные? — спросил Виктор Петрович. — Не помогают?
— Жди от них помочи. Родной сын от матери отказался. Хватеру ему на троицу дали. Так сам с жинкой и сыном перешел, а меня не захотел взять.
— Да как же это?! Дикость какая-то! — Логов не верил своим ушам.
— Вот и дикость. Я тоже не чаяла, что на старости лет… — Женщина не договорила и заплакала.
— Как фамилия сына?
— Ты добрый человек. Только не надо… ничего мне, сынок, не надо. Нехай живет как знает. Бог ему судья.
— Какой бог?! Люди будут его судить! Этого нельзя так оставить!
Старуха долго не могла успокоиться. Учитель стоял рядом, до хруста в пальцах сжав кулаки, и все повторял:
— Дикость! Люди будут его судить! Этого нельзя так оставить!
Наконец женщина подняла лицо и проговорила:
— У тебя, сынок, свои заботы, и без меня, поди, голова болит. Ты вот до ученика своего пришел, а тут я со своим горем. Не серчай на меня, старуху.
