Это имя, как и его обладатель, было парадоксом. Человек, чье имя буквально означало «Радость Миру», не собирался нести в этот самый мир ничего, кроме тщательно спланированного хаоса, огня, меча и, возможно, легкого недоумения у тех, кто имел неосторожность встать у него на пути. Вернее будет сказать, что если бы Радомир и решил «причинять радость и наносить добро», то делал бы это в своей, особой манере — с шумом, пылью и последующей необходимостью для выживших срочно искать новое место жительства.
Именно он, Радомир, дал этим разрозненным, вечно грызущимся между собой племенам то, чего у них никогда не было — общую цель. Он объяснил им, что отбирать еду друг у друга — это мелко и неэффективно. Гораздо продуктивнее отобрать все сразу у тех, кто живет за высокими стенами, у кого есть не только еда, но и теплые дома, мягкие кровати и, что самое приятное, полные погреба всяких вкусностей. Идея эта, надо сказать, нашла самый живой отклик в сердцах и желудках дикарей.
И вот сейчас Радомир Свирепый сидел в своем шатре — самом большом и, пожалуй, единственном, где не пахло немытыми ногами и отчаянием. Он сидел за широким, грубо сколоченным столом и при свете сальной свечи, чадящей так, что любой уважающий себя кочегар бы позавидовал, разбирал карты и донесения своих шпиков.
Карты были ворованными, донесения — написанными на обрывках коры неграмотными, но наблюдательными лазутчиками. Но даже из этого хаоса Радомир, обладавший на удивление острым и изворотливым умом, умудрялся складывать вполне ясную картину происходящего в соседних землях.
И картина эта ему категорически не нравилась.
— Союз… — прошипел он, водя грязным пальцем по линии, разделяющей на карте владения Новгорода и Руссы. — Объединились, значит, голубки. Дуумвират удумали.
Его план был прост и гениален, как все, что он придумывал. Сначала — набеги. Мелкие, назойливые, как укусы комаров. Измотать пограничные отряды, посеять страх среди крестьян, нарушить торговлю. Затем, когда оба царя, этот политик Долгоруков и вояка Романович, будут заняты латанием дыр на своих границах, нанести главный удар. Сначала по одному. Потом по другому. И захватить их города, превратив их в плацдармы для своей будущей… ну, скажем так, Империи Радости и Порядка. Его порядка, разумеется.
Нападение на ярмарке было первым шагом. Пробой пера. Проверкой на вшивость. И, надо признать, результат его одновременно и разозлил, и озадачил. Отбились. Быстро. Жестко. Слишком жестко для двух разрозненных армий. Значит, союз их — не просто слова на бумаге.
— Но ничего, — бормотал Радомир себе под нос, двигая по карте фигурки из обточенных костей, — у меня еще есть время. Есть люди. И есть план «Б». А если понадобится — и план «В», «Г» и даже «Ё»…
Именно в этот момент, когда он уже почти придумал новый, еще более коварный план, как поссорить двух царей (возможно, с использованием переодетой козы и мешка с прокисшей капустой), это и произошло.
За пологом шатра, на востоке, там, где за темным лесом и водной гладью Ильменя лежал Великий Новгород, в небо ударил столб света. Ярко-синий, почти ослепительный, он на мгновение затмил даже свет луны, окрасив низкие осенние облака в призрачные, нереальные тона.
Радомир замер. Свеча на столе затрепетала, словно испугавшись. Костяные фигурки на карте качнулись. А сам предводитель дикарей почувствовал, как по его спине, от затылка до самого копчика, пробежал неприятный, ледяной холодок. Тот самый холодок, который он испытывал лишь дважды в жизни: когда в детстве его чуть не съел медведь, и когда он впервые столкнулся с настоящей, необузданной магией.
Он медленно поднялся, подошел к выходу из шатра и откинул тяжелый полог. Столб света медленно, неохотно, начал угасать, таять, растворяясь в ночном небе.
— Этого мне еще не хватало, — процедил Радомир Свирепый сквозь зубы.
Все его тщательно выстроенные планы, все его гениальные стратегии, основанные на слабости и разобщенности врага, в этот самый момент начали медленно, но верно катиться коту под хвост. Причем, судя по силе и масштабу этого светового явления, коту очень большому. Огромному. Возможно, даже саблезубому.
И Радомир понял, что его война только что стала намного, намного сложнее. И, возможно, гораздо короче.
Но от того не менее свирепой.
Мы сидели в моем кабинете, а на столе лежало Руническое Ядро. Оно больше не сияло, не гудело, казалось просто сложной, искусно сделанной безделушкой из металла. Но мы оба — и я, и Скворцов — чувствовали скрытую в нем колоссальную, дремлющую мощь.
— Все же тебе это удалось, — наконец произнес Скворцов, нарушая затянувшееся молчание. Его голос неизменно ровный и спокойный просто констатировал факт. Иногда мне казалось, что ничего в этом мире больше не сможет удивить старого мага.
Хотя по глазам было видно, что он восхищен. Что тот факт, что мне удалось собрать, пускай и очень самопальный прототип Рунического Ядра, вызывал в нем недюжинное уважение к моим навыкам и смекалке.
