– Ладно, – сказал он. – Пока, Джек, пока, мама Джека. – Он метнулся с порога прочь, проскочил мимо телевизора на обочине. Я наблюдала, как он бежит по улице. Мама Джека. Никто никогда меня раньше так не называл. Но с точки зрения Джека никакой другой человек не был ему матерью в большей мере. Я глянула на его маленькую руку, столь уверенно державшую меня за плечо. Совершенно обыденное дело, однако я внезапно задохнулась, словно только что забралась на вершину чего-то очень высокого. Материнство. Он завозился; я ушла внутрь и дала ему пластиковую лопатку. Он жахнул ею по кухонному рабочему столу, шлеп-шлеп-шлеп. Я стояла, держа его теплое тело, разглядывая его сосредоточенное лицо. Слишком розовое, нужно больше антизагара. Шлеп-шлеп. И побольше ему читать – я читала, но не каждый вечер. И в реанимации мы проводили с ним всего по нескольку часов в день. Этого недостаточно. Для нас в то время – да, но теперь меня это не покидало. Он лежал там один по двадцать часов в сутки. Будут и другие непростительные преступления, я чувствовала, что они надвигаются – поступки, которые задним числом станут моими величайшими сожалениями. В любви я вечно наверстывала. До чего ужасно. Джек метнул лопатку на пол и заревел. Я подобрала ее – шлеп-шлеп. Он рассмеялся, я рассмеялась. Ужас. Я поцеловала его, он поцеловал меня в ответ – широко разинутым слюнявым ртом. Ужас.
– Ах, мой малыш, – сказала я. – Мой малыш, мой малыш. Как же я тебя люблю. Все это кончится исключительно разбитым сердцем, и я никогда не оправлюсь.
– Ба-ба-ба-ба, – сказал он.
– Да. Ба-ба-ба-ба.
Через два дня Дэррен прыгал на верхней ступеньке крыльца, как бегун, разминающий мышцы икр.
– Думал, оставлю свой номер – когда в следующий раз будете с ней говорить.
Я попросила его зайти, а сама закончила кормить Джека, сидевшего на высоком стульчике.
– Вы пытались ей звонить?
– Да все в порядке, – слишком быстро сказал он. Он звонил ей много раз. Интересно, стоит ли рассказать ему о Рэчел.
– Вам телевизор не нужен? – Я показала на обочину. – Мусорщики его не заберут.
– У меня с плоским экраном. Вам надо завести себе с плоским экраном.
– Я все собираюсь отдать его в «Добрую волю»[28].
Он поморщился.
– Отнесу его за вас в «Добрую волю».
– Правда?
– Конечно. – Он показал на Джека жестом, из-за которого я почувствовала себя пошлой, словно «Добрая воля» – дом с нехорошей репутацией.
Он посидел с Джеком в кухне, пока я собрала еще кое-что на вынос.
– Га-га-га, – говорил Дэррен, корча нелепые гримасы. – Ку-ку-ку.
На следующий день он принес мне квитанцию из «Доброй воли» в маленьком конверте.
– Для налоговой. Это было пожертвование, которое можно вычесть из налогов. – Он прислонился к дверному косяку, выжидающе. Я пригласила его в дом. По правде сказать, объяснил он, пока я мыла посуду, ему нас с Джеком жалко. – Одни-одинешеньки и все такое. Если хотите, могу к вам заходить. Запросто.
– Это очень щедро, Дэррен. Но у нас на самом деле все хорошо.
Обычно он заходил по вторникам – после того, как удалялся Рик. Дэррен разбирал коробки и относил их в контейнер для вторсырья, помогал мне доставать то, что лежало высоко. Сказал, видала б я, что на холодильнике у его мамы – чисто, как на тарелке.
– С него есть можно. Вообще-то, хорошая мысль – поем с него сегодня. Спагетти выложу прям поверх.
Пока устанавливал мне крошечный телевизор с плоским экраном, рассказал длинную историю об автомобиле его двоюродного брата. Казалось, его совершенно не заботит, что история может мне наскучить, он просто говорил и говорил, нисколько не применяя никакие даже самые основные сказительские приемы, чтобы получалось интересно. Иногда он играл с Джеком, пока я была в уборной, или готовил нам еду. Ему приходилось осторожничать: Джека завораживали его прыщи. Однажды его цепкая маленькая рука сбила макушку с одного созревшего угря, прыснули гной и кровь. Под сыпью были добрые кости. Не великолепные, однако вполне добрые, годные. И длинные к тому же.
Я отчетливо помнила, куда Рут-Энн положила карточку: в средний ящик секретарского стола. Если она принимает пациента, я могла бы, вероятно, проникнуть внутрь и добыть карточку так, что Рут-Энн об этом никогда не узнает. Джек смотрел на себя в зеркальный потолок лифта, откинувшись в слинге. Мы шли знакомым коридором, и сердце у меня пропускало удары.
Я распахнула дверь. Секретарский стол пустовал. Я направилась прямиком к среднему ящику; лезть туда с Джеком в слинге оказалось неловко, да и карточки не оказалось там, где я думала. И тут я внезапно осознала, что не одна: в углу читала какой-то журнал некая молодая женщина. Она улыбнулась нам и сказала, что секретарша только что вышла.
– Думаю, пошла в туалет. Доктор Бройярд, похоже, запаздывает.
