— А как все? — уточнил Никита. Щадить Любу он не собирался. В конце концов, старика Липатова и его старшего внука тоже никто не щадил. — Через бюро по найму, через газету? Как?
— Через бюро по найму… — Люба горько усмехнулась: — Вы сами-то верите в то, что говорите? Разве ж сейчас без знакомств и протекции хорошее место-то получишь? Без связей никуда. Так что я по знакомству устроилась. У Георгия Егоровича старая экономка на пенсию собралась, вот ему меня и порекомендовали. А что, готовлю я хорошо, сами знаете. Чистоплотная, дом в порядке содержу. И уж в том, что я ни копеечки лишней не возьму, только на хозяйство, сомневаться-то не приходилось.
— И кто ж это ему вас порекомендовал, если не секрет? Старик же последние годы безвылазно в Знаменском жил. Почти никуда не ездил, ни с кем не общался.
— Вы так говорите, как будто Георгий Егорович затворник какой-нибудь был, прости господи. Он с такими известными людьми общался, что вам и не снилось. И переписку вел, и по скайпу разговаривал, и приезжали к нему, бывало. И коллеги его бывшие, и ученики. И из Москвы, и из-за границы, и из Череповца.
— А вас ему из какого города посоветовали? Из Москвы или из Череповца? А может, из Парижа?
— Да какого Парижа! — Люба закончила резать помидоры и теперь с ожесточением взялась за перец. Семечки сыпались со стола, летели в стороны, усеивая кухню, но она этого, казалось, не замечала. — Я в Череповце родилась и выросла. Там и жила, пока сюда не переехала. Это никакая не тайна.
— А что тогда тайна, Люба? — вкрадчиво спросил Никита. — То, что на самом деле Георгий Липатов — ваш отец?
Экономка замерла. Съежилась, как будто от удара. Втянула голову в плечи. Глаза ее, Никита видел, наполнились слезами.
— Откуда вы узнали? Вам Нина сказала?
— Нина? — Теперь пришел черед Чарушина удивляться. — А Нина знает, что вы тоже Липатова?
— Нет, откуда? Просто я тут болтала с ней на днях, разоткровенничалась. Про маму рассказывала, про отца упомянула. Вот она, наверное, и догадалась.
— Нет, — Никита покачал головой, — с Ниной мы это не обсуждали. Я сам понял, что вы дочь Георгия Егоровича. Вернее, мне жена подсказала.
— Полиночка? А она-то как? — Люба не договорила и махнула рукой.
— Она сказала, что третью дочь Липатовых по всем правилам должны были звать Любовью. Вера, Надежда и Любовь, это же логично. Вот я и решил, что вы, когда меняли имя, взяли то, которое подходило вашей семье больше.
— Меняла имя? — Люба выглядела озадаченно. — А когда я его меняла?
— Да бросьте! Все и так уже понятно. Вы — младшая дочь Липатовых Мальвина. Та самая, которая сбежала из дома, потому что отец не позволял ей встречаться с неподходящим парнем. Много лет вы не общались. Знаменитая липатовская гордость не позволяла, а потом все-таки встретились, да? То ли вы решили помириться с отцом, то ли он все-таки на старости лет решил простить блудную дочь, но так или иначе, а вы оказались здесь, в Знаменском. Отчего-то вы решили никому не говорить о том, что помирились и отец взял вас в экономки. Так все было?
— Господи, глупость-то какая… — Люба вытерла слезы и вдруг расхохоталась, звонко-звонко. — Да с чего же вы взяли, что я и есть Мальвина? Если хотите знать, в ее появлении на свет, конечно, я виновата, как ни крути, но больше нас ничего не связывает. Я ее даже не видела никогда. Правда-правда!
Теперь уже Чарушин ничего не понимал. Люба — дочь Липатова, но при этом не Мальвина? Как такое возможно?
— Ладно. Не хотела я, чтобы они все, — она кивнула в сторону приоткрытой двери в холл, откуда слышались голоса, — знали, что я им хоть и сбоку припека, но все же родственница, да ладно. Расскажу. Чего уж теперь, когда отца в живых нет, да и в доме чертовщина творится. Слушайте. Мне стесняться нечего.
И, не веря собственным ушам, Чарушин выслушал неожиданную, хотя и очень банальную историю.
Почти сорок лет назад у знаменитого «красного директора» Георгия Липатова случился производственный роман. Возможно, что романы бывали у него и раньше. В конце концов, вряд ли хоть один мужчина вообще мог бы похвастаться стопроцентной верностью жене, а уж мужчина при практически безграничной власти и подавно. Похождения свои, если они и были, Липатову удавалось держать в тайне, но не в этот раз. Молодая сотрудница столовой, приставленная к директору, чтобы кормить его вкусно и разнообразно, запала ему в душу настолько сильно, что противостоять этой внезапной слабости он не мог.
Девушку звали Марией, но он называл ее не иначе как Машенька. Баловал безмерно, заваливал цветами и подарками, возил с собой в командировки и, хотя бросать жену с тремя детьми и не помышлял, влюбился крепко, так крепко, как только можно влюбиться на излете пятого десятка лет.
