— Сучка, — голос Веры Георгиевны скрежетал, как металл по стеклу, — жадная похотливая сучка. Тебя только наследство и волнует. Ты ни слезинки не проронила по человеку, который почти пятнадцать лет был твоим мужем. А как про марки услышала, вон как встрепенулась. Ничего не получишь. Ничего. Я об этом позабочусь.
— Нина! — Никита повернулся к Альметьевой, которая внимательно следила за разговором. — Ну-ка, скажите нам как юрист: если Виктор умер, не успев вступить в права наследования, то что становится с его долей в завещании деда?
— Согласно наследственной трансмиссии, — Нина пожала плечами, — действительно фактическое вступление в права наследования возможно лишь через полгода, однако юридически все наследники написали заявления нотариусу в тот же вечер, когда было оглашено завещание. Поэтому наследство, полученное от деда, попадает в наследственную массу, оставшуюся от Виктора Липатова, и будет распределено между наследниками либо по оставленному завещанию, либо просто по закону.
— Ты ничего не получишь, — снова прошипела Вера Георгиевна, обращаясь к невестке. — Он собирался с тобой развестись. Тебе ничего не положено. Все мое и Коленькино.
— А с Нателлой он тоже собирался развестись? Она его дочь, между прочим, и ваша внучка, — язвительно сообщила Марина. — И он не успел со мной развестись. Он умер моим мужем. Так что все свое я получу до копеечки.
Сцена выглядела отвратительно. Видимо, для того чтобы ее прервать, Нина встала из кресла, подошла к Артему, взяла у него из рук кляссер, перелистнула страницы, зачем-то потрясла. Небольшой, ровно обрезанный листок бумаги выпал из-за кожаной обложки и мягко спланировал на ковер. Артем и Николай бросились его поднимать, чуть не столкнувшись лбами.
Большие печатные буквы, написанные на листочке от руки старческим неровным почерком, гласили: «АЧИНИ ОВТ ПИР К СУНАМ».
— Что это? — потрясенно спросил Николай и оглядел собравшихся. Глаза его блестели. — Что это за несуразица?
— А все-таки дед к старости поехал крышей, — сообщил Гоша. — Че-то, наследнички, у вас тоже не очень выгорает. Дедок-то наш мастер был загадки загадывать. Марки по десять миллионов баксов пропадают бесследно, а на их месте дурь какая-то оказывается. Шутник, однако, хрыч старый.
— Гошенька, — Ольга Павловна смотрела на сына с мягким упреком, — не надо так говорить, ты же хороший мальчик.
— Ага, мамуль. Нормальный я мальчик. Бедный только. Но я даже об этом не жалею, потому что за удовольствие видеть сейчас ваши рожи можно и заплатить.
Гоша раскатисто захохотал и вышел прочь из библиотеки. Тата подошла поближе к Артему и заглянула в бумажку, которую тот по-прежнему держал в руках.
— АЧИНИ ОВТ ПИР К СУНАМ, — прочитала она и жалобно посмотрела на Чарушина: — Никита, как вы думаете, что дедушка хотел нам сказать?
Ответа на этот вопрос Чарушин не знал. Он повернул голову и внезапно увидел лицо Аббасова. Удовлетворение было написано на нем. Рафика полностью устраивало то, что происходило в библиотеке в эти минуты. Заметив, что Чарушин смотрит на него, он встретился с ним взглядом, и больше не отводил его, твердый, немигающий, жаркий взгляд восточных глаз человека, который совершенно точно знал, что означают как странные слова, так и все, что с ними связано.
Увлекательную беседу пришлось прервать, потому что в Знаменское приехала опергруппа. Никита коротко, но обстоятельно рассказал коллегам все, что ему удалось узнать, умолчав лишь о своих подозрениях касательно экономки Любы. Помня о том, как он ошибся с Валентиной, ему хотелось все хорошенько проверить самому.
Так как он был, во-первых, в отпуске, а во-вторых, одним из гостей усадьбы, где произошло убийство, к расследованию его официально не подключили, хотя негласно его присутствию в усадьбе порадовались. Никита Чарушин славился зоркими глазами, хорошей интуицией и тонким нюхом, так что его наблюдения и выводы точно не могли быть вредными.
Аббасов освободил кабинет для следователя. Шли опросы членов липатовской семьи и остальных гостей усадьбы, и Никита, которому пока было совершенно нечего делать, прошел на кухню, откуда доносились умопомрачительные запахи. Люба готовила обед.
— Уехала жена ваша, — печально сказала она, — и младенчика увезла. А я уж привыкла к нему. Я ж вообще детей люблю. Так жалела, что своих Бог не дал. Я ж к вашим каждый раз, как еду приносила, так нет-нет и задержусь, чтобы малыша потетешкать. Хороший он у вас, смышленый.
Слышать это отцовскому сердцу было приятно, но сбивать себя с панталыку Чарушин был не намерен. Он ловко вытащил у Любы из-под ножа кусок ярко-красного помидора, закинул его в рот и притулился на подоконнике, разглядывая раскрасневшуюся от хлопот повариху.
— Люба, а как вы в усадьбу на работу устроились? — спросил он, будто между делом. Нож в руках экономки замер, но тут же заработал с удвоенной скоростью.
— Известно как, — сказала она неестественно тонким голосом. Неровные красные пятна поползли с ее щек к шее, усыпали грудь в вырезе тонкой блузки. — Как все, так и я.
