— Да бог с тобой, зачем же по сугробам, пошли по дороге, Рафик еще с вечера распорядился ее расчистить.
— Да, Тёма, пошли по дороге, — согласилась Тата. — Это одному напрямки удобнее, а такой делегацией, как наша, не больно много удовольствия по лесу шастать.
У могилы провели минут десять, не больше. Говорить было не о чем, все и так было давно понятно. Положили цветы, мужчины хлебнули водки, зажгли свечку, поставили рюмку, накрыли хлебом, немного помолчали. Нина задумчиво смотрела на большую черно-белую фотографию, прислоненную к деревянному кресту. С нее смотрел старый, но все еще красивый и гордый человек с волевым лицом и решительным взглядом. Отчего-то именно сегодня Нина не могла отвести от портрета глаз. Ей казалось, что он будто хочет что-то ей сказать.
Ну конечно, Липатов не мог не знать, кто его убийца. Вот интересно, хотел бы он, чтобы правда выплыла наружу? Знал ли, собирая своих детей и внуков под одной крышей, что это приведет к еще одному убийству, жертвой которого окажется его старший внук? Чего добивался, оставляя завещание? От чего хотел уберечь? Она не знала.
Немного потоптавшись у могилы, процессия двинулась в обратный путь.
— Я в деревню загляну, — сказал Никита, когда ограда кладбища осталась у них за спиной. — Мне там с людьми поговорить надо.
Спорить никто не стал, потому что всем было наплевать. Лишь Марина Липатова оглянулась на удалявшегося Чарушина, но тут же пошла дальше, увлекаемая Сергеем Павловым.
— А я за молоком зайду, — сообщила Надежда Георгиевна. — Или за сливками, если повезет. Тут прелесть, а не сливки. Жирные такие.
— Давай с тобой схожу, — предложил Артем, но Надежда Георгиевна замахала руками:
— Не надо, сыночек. Что тебе со старухой таскаться? Я хожу медленно, устанешь только. Я не спеша, прогуляюсь, с Натальей поговорю. Ну, эта та, что корову держит. Может, у нее еще и творог на подходе, так дождусь, заберу. Не переживайте за меня.
Артем пожал плечами, но спорить не стал. Рафик, наблюдавший за этой сценой, усмехнулся, и его ухмылка, тонкая, едва тронувшая красиво изогнутые полные губы, не осталась не замеченной Ниной, но что она означала?
Чарушин дожидаться Надежду не стал, быстрыми шагами двигаясь в сторону видневшейся неподалеку деревни. Ему нужно было во что бы то ни стало поговорить с дворником, чистящим дорожки в усадьбе и приходящим туда каждое утро всего на пару часов. Причем поговорить без свидетелей, от которых, казалось, в усадьбе некуда было укрыться.
Впрочем, и сейчас он вовсе не остался один. Его догнал Сергей Павлов, поднял воротник дубленки, сунул руки в карманы, зашагал рядом, коротко бросив:
— Я с тобой?
Чарушин лишь пожал плечами. Что бы ни происходило в усадьбе, вряд ли Павлов имел к этому отношение.
Вместе они дошли до деревенского дома, местонахождение которого предусмотрительный Чарушин еще накануне аккуратно выведал у Любы. Дворник Василий Петрович, крепкий, не старый еще мужик, чуть старше пятидесяти, жил именно здесь.
Во дворе гремела о забор железная цепь, на стук залаяла собака. Громко, злобно. Чарушин остановился на мгновение.
— Собак боишься? — проницательно спросил его спутник.
— Я — нет, — ответил Чарушин, толкнул калитку, вошел во двор, присел перед бросившимся к нему псом, запустил пальцы в густую собачью шерсть. Пес, совсем не страшный, а даже, наоборот, очень дружелюбный, завертелся волчком, подсовывая морду под ладони.
— Ну, Барон, цыц. Отойди, что ж ты людям-то мешаешь? — С крыльца спустился Петрович, обтер руку о штаны, протянул ее, здороваясь.
— Пса вашего, значит, Барон зовут? — спросил Чарушин, вставая. — Давно он у вас?
— Ну да, Барон. А насчет давно… Так, почитай, года три. До этого у меня лайки были, я с ними на охоту ходил. А потом померли от старости, я хотел было других завести, да дорого они стоят, заразы. Тут Барон и подвернулся. Дачники его привезли на лето, а осенью уехали и оставили, я и подобрал. Хороший пес, добрый. Людей любит. Да вы и сами видите.
Собака действительно скакала вокруг, пытаясь лизнуть. Павлов, чтобы не мешать Чарушину, присел, отвлекая внимание любвеобильного пса. Он не понимал, почему этот полицейский, живущий в усадьбе, спрашивает о собаке, но чувствовал, что речь идет о чем-то важном, поэтому слушал внимательно.
— Скажите, Василий Петрович, а вы когда-нибудь брали с собой Барона в усадьбу? — спросил Никита.
— Не, это было никак нельзя, — серьезно ответил дворник. — Хозяин-покойник, царствие ему небесное, собак до страсти боялся, так что как я мог Барона привести. Зачем?
— А если вы никогда не были в усадьбе с собакой, то откуда знаете о том, что хозяин ваш боялся собак?
Ради этого вопроса Никита и затеял поход в деревню. Он никак не мог взять в толк, откуда все знали о панической боязни собак Липатова. Не рассказывал же он об этом направо и налево. Или рассказывал?
Василий Петрович задумался.
— Ну, я когда на работу нанимался, меня инструктировала тогдашняя экономка. Что, мол, собаки в усадьбе — табу. Хозяин их не любит шибко. Так что я должен в оба смотреть, чтобы какой приблудный пес не забежал.
