– Елена… – хриплым, незнакомым голосом кое-как произнес гетман, сомкнув могучие руки вокруг ее хрупкой фигуры, крепко прижав к себе. Словно хотел защитить любимую ото всех бед и угроз, мыслимых и немыслимых.
– Слава Езусу… Теперь никогда, никогда не расстанемся! Скорее убью себя, чем позволю разлучить с тобой! – трясясь в рыданиях, твердила женщина.
– Не надо так говорить. Ты теперь под моей защитой. Горе тому, кто хотя бы замыслит против тебя злое! – Богдан, переведя дух, заставил себя отстраниться от любимой. Даже в минуту ликования не имел он права забывать о великом деле, ставшем смыслом всей жизни его. – А теперь успокойся, коханая. Все страхи и невзгоды позади. Хочу поделиться с тобой великой радостью: русский царь, заступник наш и благодетель, прислал к нам посольство свое! Вот посланец его, дьяк московский. Поприветствуй же высокого гостя как подобает, со всей учтивостью!
– Ах, светлый пане, тысячу раз прошу прощения, что расплакалась в присутствии столь почтенной особы! – улыбнулась Бескудникову Елена, поспешно промокнув глаза платочком. – Безмерно рада видеть посланника его царского величества! Надеюсь, путь ко двору мужа моего был не слишком труден?
– Э-э-э… Благодарение Богу, все хорошо! – растерянно промямлил дьяк, не привычный к таким вольностям со стороны женщин. А еще больше смутило его, что полюбовница так уверенно, без тени стыда назвала гетмана мужем. «Ах, сучка бесстыжая! Да в Москве бы тебе всю спину и задницу кнутом расписали!» – гневно подумал он, но тут же взял себя в руки. – Добрались благополучно.
– И слава всем святым! – голос Елены журчал, как кристально чистый лесной ручеек. С порозовевшими от мороза и эмоций щечками, улыбающаяся и счастливая, она сейчас казалась особенно красивой.
Степка Олсуфьев, поймав ее взгляд, вдруг содрогнулся всем телом, от макушки до кончиков пальцев на ногах. Сладко заныло в груди, пересохло во рту… Чувство, незнакомое прежде, поразило московского новика мгновенно, как пуля, выпущенная метким стрелком.
Сбоку хрипло, тяжело вздохнул Тимош.
Хмельницкий перевел взгляд на невысокого коренастого шляхтича в простой дорожной одежде, скромно державшегося поодаль.
– Пан Брюховецкий? Вот и довелось встретиться снова! – он сделал жест рукой, подзывая его к себе.
Генеральный писарь, стоявший рядом с гетманом, недовольно поморщился. Он до сих пор помнил презрительный тон пленника, его брезгливо-недоумевающий вопрос: «Ты?!» в ответ на утверждение, что он, Выговский, тоже шляхтич.
– У меня не хватает слов, чтобы выразить благодарность этому храброму и благородному человеку! – заторопилась Елена. – Он взял меня под опеку, защищал в пути, даже вступил в бой с подлецами, посланными… – замявшись и покраснев, договорила после короткой паузы: – еще большим подлецом и негодяем, которого ты, Богдане, хорошо знаешь. Если бы не он, меня убили бы или снова похитили, а это было бы хуже смерти! – Она вздрогнула, умело сделав вид, что пошатнулась от усталости и испуга. Гетман поспешно подхватил ее под локоть.
– Моя искренняя благодарность пану! Я у него в долгу и постараюсь достойно вознаградить.
– В тот день, когда судьбе было угодно свести нас подо Львовом, я сказал: «Мне бы очень хотелось отплатить добром за добро твоей гетманской милости», – произнес Брюховецкий громко и отчетливо, без тени страха или заискивания. – Рад, что мое желание сбылось. Если же ты, гетмане, и вправду благодарен, то прошу взять меня на службу. Не скрою, больше мне идти некуда. Маеток разорен дотла, в карманах ветер гуляет, а среди своих же собратьев шляхтичей стал белой вороной. Потому и поехал к тебе, по дороге встретив пани Елену…
– Белой вороной? – переспросил Хмельницкий. – Оттого, что пан едва не зарубил на поединке мерзавца Чаплинского?
– Не только. Их куда больше задели мои слова… то есть твои слова, которые я лишь повторил, – усмехнулся шляхтич. – Что хлопы такие же люди, с такой же душой. Зашипели, как потревоженный гадючий клубок!
Богдан кивнул:
– Для храбрых и благородных мужей у меня всегда найдется и место, и достойное занятие! Пусть пан не тревожится, больше ему не придется сетовать на неприкаянность да безденежье. Таких людей я особо ценю. Нынче же прикажу казначею выдать задаток в счет жалованья, а немного погодя решу, куда пана лучше пристроить.
– Буду служить не за страх, а за совесть! – склонил голову Брюховецкий.
– Да-да, Богдане, пан заслужил заботу твою и благодарность! – улыбнулась Елена. – А также мою вечную признательность.
Острый слух Степки Олсуфьева уловил скрип зубов гетманенка. Повернувшись, новик успел увидеть выражение лютой ревнивой ненависти, прежде чем лицо молодого Хмельницкого снова превратилось в бесстрастную маску.
