«Я не я буду – и здесь эта змеища виновата… Дай боже, чтобы не ошибся! Это же такая мне выгода, нарочно не сделать!»
– Батьку, выслушай! – упрямо набычившись, повторил гетманенок.
– Если ты про Елену говорить вздумал, то лучше и не начинай, – нахмурился Богдан. – Не хочу ссориться со своей же плотью и кровью. Потерпи немного, через день-другой поедешь ко двору господаря молдавского, с женой своей будущей познакомишься – вот ненужные мысли из головы и улетят. И тебе будет спокойнее, и нам с Еленой… Пойми, сынку! – усилием воли гетман заставил себя улыбнуться и добавить тепла в голос. – Так Богом и природой заведено, чтобы мужчины и жинки любили друг друга… – Растерянно умолк, увидев, как страшно перекосилось и побагровело лицо первенца. «Лекаря нужно звать скорее, чтобы кровь ему отворил!» – успел подумать Богдан. И тут грянула буря.
– Гонишь, значит, от себя?! – в голосе сына прозвучала такая страшная, нечеловеческая мука, что гетман содрогнулся. Сердце будто облилось кровью. – С глаз долой?! Подучила эта змея?! Слепец ты, батьку, ничего не видишь и видеть не хочешь! Но я тебе глаза открою, хоть и против воли твоей! Я – сын твой и батька люблю!
«Не отступай, будь тверд!» – с сочувствием твердил ему Выговский после того, как разогнал столпившихся зевак, с трудом поднял рыдающего Тимоша, привел к себе в канцелярию, приказав казакам никого не впускать и не беспокоить, и долго, внимательно слушал его полубезумную исповедь… А потом столь же долго успокаивал и вразумлял.
У гетманенка даже в таком состоянии хватило ума и совести не признаваться, что охвачен тайной страстью к отцовской полюбовнице. Рассказал лишь о бесстыдном обмане Елены, которая изображала из себя чуть ли не великомученицу, не запятнавшую чести любимого человека, и смогла-таки убедить в этом наивного батька, с помощью такой же обманщицы и змеи Дануськи, камеристки своей. А сама, окаянная… Далее последовал точный пересказ подслушанной пьяной беседы бывших слуг Чаплинского с казаками и их ответы на учиненный скоропалительный допрос.
Выговский крутил головой, переспрашивал, уточнял… «Большую ошибку ты сделал, пане гетманычу![39] – вздохнул он наконец. – Надо было не на улице допыт делать, на потеху зевакам, а сюда тех подлецов пригнать, я бы тогда сам все учинил, по всем правилам. И на бумагу бы слова их записал, при свидках[40]. Вот тогда бы змея эта не отвертелась. А теперь – ищи ветра в поле! С перепугу, небось, попрятались или их уже вовсе в городе нет. Говоришь, твердили, будто сбежали из маетка Чаплинского и на службу к отцу твоему попросились? А как звали-то их? Не догадался узнать, пане гетманычу? И как теперь разыщешь? Сюда каждый день толпами народ валит, на службу просится! Ну, а казаки-то, что с ними говорили? Как зовут, из каких полков? Тоже не узнал?! Эх, погорячился ты, наломал дров!»
Тимош готов был завыть от отчаяния и досады на собственную глупость. Генеральный писарь, видя это, смягчился: «Ничего, еще можно исправить. Иди к отцу и все расскажи. Только не сейчас, а ближе к ночи, чтобы успокоился и смог говорить складно. Расскажи все как есть! Будет перебивать, велит замолчать – упрись, стой на своем! Тверди, что пусть хоть невзлюбит тебя, хоть побьет, а ты правду ему откроешь. Ты же сын его! Это мне, чужому человеку, он не поверит. Полковникам своим не поверит. А родному сыну – поверит! Пусть и не сразу, пусть с бранью, угрозами… Прояви твердость и мужество! Раскрой глаза отцу, ослепленному любовью! Ты не только его от беды убережешь, ты всему делу нашему великому поможешь! Только смотри не сказывай, что это я тебе посоветовал, не то все испортишь, пан гетман лишь пуще взъярится».
– Молчи! – повысил голос Богдан, топнув и сжав кулаки. Лицо его тоже потемнело от прихлынувшей крови. – Молчи, глупый щенок! Не доводи до греха!
– Не стану молчать! Ругай, бей, прокляни! А я все равно правду скажу! Соврала она тебе, батьку! Клялась, что не допускала до себя Чаплинского, не замарала ни своей чести, ни твоей, а он с ней делал то же самое, что с Дануськой, пособницей ее, тварью бесстыжей! Много раз! Я сегодня только все узнал от его людей, которые из маетка сбежали! Змею ты пригрел, батьку! Грязную, обесчещенную! И сам замарался!
Наступила мертвая, страшная тишина, которая была куда ужаснее любых угроз. На висках Богдана пульсировали набухшие вены, глаза метали молнии.
– Понимаешь ли, что ты сейчас сказал? – негромким скрежещущим голосом произнес наконец гетман, буквально выдавливая каждое слово.
– Понимаю, батьку! – вскинул голову Тимош.
– Готов ли ответить за сказанное, как подобает казаку?
– Готов!
– Перекрестишься ли, что не лгал?! Не убоишься небесной кары?!
– Чтобы мне в пекле гореть, если хоть слово соврал! – и Тимош торопливо осенил себя крестным знамением.
Мучительный стон вырвался из груди Богдана. Он стиснул было ладонями голову, воскликнув: «Господи, за что?!», но почти сразу овладел собой. Шаркая ногами, сгорбившись, будто постарев в эти минуты на много лет, дошел до двери, распахнул ее:
– Гей, стража! Позвать сюда немедля пани Елену!
